Пока шевелится хотя бы один сотрудник

«Мне не хочется писать всегда, потому что это муторно, долго и отвлекает от чтения, сериалов, семейного досуга и прочих радостей жизни. Поэтому я не сажусь за книгу до последнего. Но если уж сел – то тут никакие настроения, мигрени и простуды в расчет приниматься не могут. Если я сегодня не напишу положенные две страницы, то замедлится или застопорится весь процесс, соответственно, дурацкая жизнь без выходных, сериалов и шашлыков станет долгой и беспросветной. Ну и журналистская дисциплина выручает. В ежедневной газете понятие дедлайна священно, незыблемо и омыто кровью и слезами множества поколений. Землетрясение, вторжение интервентов и мор, скосивший всю редакцию, не считаются уважительными причинами: пока шевелится хотя бы один сотрудник газеты, она сдается вовремя. Естественно, у этого сотрудника настроение будет, мягко говоря, плохим – но что поделаешь. Когда я пишу книгу, то и дело ощущаю себя таким вот последним сотрудником, который еще шевелится. Жалко себя до слез, к тому же нет уверенности, что все это вообще кому-то надо. Но закон незыблем: сперва сдай, потом печалься, радуйся или помирай.»

Опять дал интервью, в котором рассказал Всю Правду — на сей раз сайту Российского центра науки и культуры в Варшаве.

«Если у нас есть только Тукай и Джалиль, получается, что мы 70 лет живем зря»

«– Не хотите заняться драматургией? В театрах часто сетуют на недостаток хороших современных пьес, при этом есть довольно большое количество разных конкурсов для драматургов. (А.Н.)

– Исключать нельзя. Я, например, не ожидал от себя, что начну работать со сценариями. Когда вышел «Убыр», вокруг меня начали водить хороводы продюсеры и режиссеры. Буквально десятки людей подходили и спрашивали, у кого права на роман. Когда я отвечал, что у меня, они просили продать их, а потом исчезали. Так продолжалось лет 6, да и сейчас начинают водиться очередные хороводы. Я не знаю, чем они кончатся, но на всякий случай сценарий «Убыра» уже написал – было любопытно, смогу или нет. Мне это направление кажется интересным.
Кстати, начало фильмографии у меня уже положено — довольно анекдотическим образом. На «Фейсбуке» я занимаюсь в основном тем, что хохмлю. В одной из искрометных шуток я обыгрывал тот факт, что слово «коллектор» обозначает как персон и учреждения, которые выбивают долги граждан перед банками, так и библиотечный коллектор, который распределяет книги по библиотекам. Я нахохмил, что библиотечный коллектор кого-то поставил на счетчик — и вдруг казанский режиссер Алик Далматов, который сейчас учится во ВГИКе, попросил написать сценарий про это, сказал, что хочет сделать короткометражку для ВГИКа. Я удивился: «Это же хохма!» А он: «Нет-нет, интересно, напиши». Сказал, что ему нужно три части по пять минут, каждая в разном жанр, например, триллер, хоррор и мелодрама. Меня это за живое задело: не смогу, что ли?! И я написал 15-минутную историю, которая начинается как триллер, продолжается как комедия, а заканчивается как хоррор. Алик, правда, взял в работу только одну часть, переименовал из «Коллектора» в «Неожиданную встречу», но и впрямь сделал короткометражку, она сейчас озвучивается. С осени начнет ее возить по всяким фестивалям.
Поэтому я для себя уже ничего не могу исключать. Если какой-нибудь театральный режиссер вдруг возьмет меня на слабо, боюсь, что поведусь…»

На казанском портале «Бизнес-онлайн» вышло колоссальное интервью обо всем на свете по итогам двухчасового общения в редакции и ответов на вопросы читателей.

Неразумное, до крови, расчесывание участка, который не чешется

Сайт «Премия Горького» опубликовал огромное интервью со мной — про «Город Брежнев», жизнь подростков, смысл литературы, советскую историю и самоубийственные попытки ее повторить.

«СССР дал всему миру пример социальной и межнациональной справедливости — точнее, сразу кучу примеров, как положительных, так и отрицательных. Если бы не СССР, не было бы скандинавского социализма и американской толерантности. Тот факт, что западная толерантность и внимание к меньшинствам у нас сегодня вызывает усмешки разной степени озлобленности, означает в том числе, что мы не очень умные правопреемники.
— По сути, это все та же неравная и жёсткая борьба титульной и нетитульной нации.
— Скорее, не борьба, а неразумное, до крови, расчесывание участка, который не чешется. Сто лет назад советская власть подарила среднестатистическому представителю почти что любого коренного народа страны право жить, учиться и работать, говоря на своем языке — в школе, университете, цеху, больнице и государственном учреждении. Так называемая коренизация могла довести этот подход до абсурда, но вовремя уступила место устраивавшему всех принципу реального интернационализма и взаимного уважения. Он стал и официальной идеологией, и бытовым правилом, давая сбои только по редким политическим поводам — когда какие-то народы временно объявлялись вражескими или просто не очень хорошими. Ситуация изменилась лишь в брежневский период: был взят негласный курс на ассимиляцию многонационального населения в новую историческую общность «советский народ», которой по умолчанию требовался только русский язык. Именно это, наряду с нарочито произвольной отрисовкой границ национально-административных образований сталинского периода, стало поводом для национальных конфликтов и резни конца 80-х — начала 90-х и ускорило развал Союза. И есть у меня ощущение, что сегодня элиты ориентируются именно на этот вот поздний самоубийственный подход.»

«Писатели просто умеют — иногда — складывать»

«Нет никакого ящика, из которого отец Кабани вытаскивает то мясокрутку, то горючую воду. Ни там в ноосфере, ни где-то еще — в готовом виде, во всяком случае.
Есть жизнь, которая сама по себе и миллиард ящиков, и биллион котиков Шредингера. Она умеет складывать пяток банальных стекляшек в обалденную калейдоскопию, — и таких стекляшек в жизни больше пяти, в миллионы раз больше, в каждой, самой бедной на события жизни, каждый миг.
Писатели просто умеют — иногда — складывать такую калейдоскопию самостоятельно — и так, чтобы не только красивенько, но и чтобы по мозгам дало».

Опять рассказал Почти Всю Правду в почти бесконечном интервью культовому порталу «Хемингуэй позвонит».

Поговорили как культурные люди

Я два раза почти что подряд оказался гостем программы «Наблюдатель» телеканала «Культура». Вышло, по-моему, очень интересно.

Эфир от 14 декабря, посвященный итогам «Большой книги» (ссылка на сайт канала здесь).

20 декабря я выступил преимущественно в качестве болтливой (в основном не по делу) мебели, выгодно оттеняющей мастеров. Передача была посвящена юбилею Артура Кларка, гости студии — Мария Галина, Андрей Василевский и Алан Кубатиев (ссылка на сайт канала здесь).

Эпилог
Телестудия на Шаболовке подарила мне завидную самоидентификацию. На эфир я прибыл барином, на машине телеканала, — и с интересом наблюдал, как охранник бдительно осматривает багажники въезжающих звезд ТВ и смежных сфер. Отстрелявшись, я собирался идти к метро пешком, но особенности местной топографии и ремонта заставляли делать крюк в полкилометра. Так что я согласился выехать за шлагбаум на машине (иначе нельзя), а там уже и вход в метро в семи секундах.
— Так, а где пропуск на вывоз материальных ценностей? — спросил водителя охранник, подчеркнуто не глядя на меня.
— Какой пропуск, это гость, только что через тебя проехали ведь! — возмутился водитель.
— Уважаемый, — сказал охранник не через губу, а будто через три губы и два подбородка, — кого вы вывозите с территории, я не понял? Документ мне быстро.
Водила выскочил, принялся объясняться, звонить в студию, потом, клокоча и матерясь, вернулся за руль и отъехал, чтобы скопившаяся за нашей кормой пробка слегка рассосалась.
— Давайте я тут просто пешочком пройду, — предложил я. — Или этот в голову шмальнет?
— Этот шмальнет, — признался водитель со вздохом.
Через минуту прибежала сорванная с эфира продюсер, шлагбаум поднялся, машина проехала три метра, я выскочил и побежал к метро, почти не петляя и почти не гогоча.
Здравствуйте, меня зовут Шамиль, мне сорок шесть лет, и я материальная ценность.

Груз-80

«— Вопрос, который я в этом году задаю всем финалистам: У вас не возникает ощущение, что мы только тем и занимаемся, что разбираемся, подводим итоги, влезаем в шкуры, а сделать выводы никак не получается?
Шамиль Идиатуллин: Мы прожили большой исторический этап на одних только выводах, который назывался «Краткий курс истории ВКПб». И этот пучок выводов распространялся вообще на все, от естествознания и выращивания мушки дрозофилы, от скрещивания яблок до литературоведения, физкультуры и всего остального. И в принципе к завершению этой счастливой эпохи мы устали от готовых выводов настолько, что , наверное, до сих пор еще не отдохнули. Сейчас нас потихонечку загоняют в этап, когда не надо думать самим, за нас уже сделали все правильные выводы: учтите их и выполняйте. Это в принципе резонный подход: он удобный, с точки зрения менеджмента он правильный. А с точки зрения человека разумного, который постоянно должен рефлексировать, сомневаться и для себя открывать Америку всякий раз заново, наверное, путь тупиковый. Я бы предпочел существовать в реальности, где каждый делает выводы сам. Но для этого мне необходима возможность изучить все исходные материалы самому.»

Российских газет много, «Российская газета» одна — и в ней очередное интервью финалиста «Большой книги», на сей раз мя, многогрешнаго.

Вот именно

«Я очень не люблю так называемые говорящие имена. Никто не виноват в том, что его так зовут – виноваты родители (иногда бабушки-дедушки). Для меня, как для известного Лёлика, в нашем деле главное – реализьм, а в жизни ФИО человека больше связано с фантазией и предпочтениями семьи, а также с первыми невыносимыми обидами на родителей, предков и мир (у всех людей имена нормальные, я один такой несчастный, вот получу паспорт – запишусь Дартом Вейдером и т.д.), чем с характером, внешностью и судьбой носителя этого ФИО. Когда в книжке учитываются подобные обиды либо вполне распространённые ситуации типа «назвали Леной, но была такая тёмненькая и носатенькая, что быстро превратилась в Галчонка, а потом и в Галину» – это нормально и правильно. Но когда автор натужно юморит на тему фамилий или, того хуже, всерьёз натягивает эту яхту на сферическую беду, я грущу.»

Вместе с замечательными авторами высказался на тему, предложенную журналом «Лиterraтура».

«Возникают толщи смыслов, в том числе обманных, в которых легко утонуть героям»

Пока никто не видит, свалю сюда тырвью и прочие выкрики с мест.

Двухчастевое видео встречи с таганрогскими лицеистами:

Обращение ко всем лицеистам планеты (к участникам соцсетевых групп премии «Лицей»):
Шамиль Идиатуллин, журналист, писатель, член жюри премии:
— Кабы не Лицей, не было бы у нас ни Пушкина, ни Щедрина. Утверждение выглядит нагловатым, но невозможно спорить с тем, что без Лицея авторы, создавшие и описавшие страну на века в обе стороны, были бы другими.
Кабы не «Лицей»… Очень надеюсь, что через несколько лет эта фраза сможет продолжиться разными способами, каждый из которых наполнит сердца организаторов радостью и гордостью.

Литература без свежей крови киснет и задыхается – это факт. Молодому автору трудно оказаться замеченным на маститом фоне – тоже факт. Фактическое противоречие традиционно снимала издательско-журнальная инфраструктура, которая сегодня мутировала под совсем другие условия и задачи. Естественный отбор, селекцию и эволюцию берут на себя литературные премии. «Лицей» по замыслу претендует на одну из главных ролей в этом процессе. Осталось достойно воплотить замысел.
Мы постараемся.

Интервью газете Иркутского международного книжного фестиваля:
Шамиль Идиатуллин: «1970-е – это тучные нулевые нынешнего столетия»
Автор романа «Город Брежнев» рассказывает, как неожиданно написал бестселлер и почему Советский Союз сегодня кажется Средиземьем.

– «Город Брежнев» стал одной из главных новинок среди русских романов этого года. Ты ожидал, что так случится?
– Честно говоря, не особо. Я хоть и не профессиональный писатель, но автор опытный. «Город Брежнев» – моя седьмая книга, и ни одна из шести предыдущих по разряду главных новинок не проходила. Есть три медицинских факта: для массовой аудитории мои тексты слишком сложны, для аудитории высоколобой мои тексты слишком остросюжетны, а сам я другие тексты писать не хочу. Я хочу писать то, что сам страстно хотел бы прочитать – чтобы про нас здесь и сейчас, чтобы интрига, по-честному и без соплей. Или чтобы старательно забытое, но страшно похожее на нынешнюю эпоху начало 80-х, из которых вылезли и 90-е, и нынешняя страна, и все мы, взятые вместе и порознь. Может, важность того времени и тех героев оказалась очевидной не только для меня и узкого круга моих традиционных читателей.
– Раньше тебя знали в основном как автора подростковой истории «Убыр». «Город Брежнев» – вроде бы книга для взрослых, но тоже о мире подростка. Почему тебя тянет именно туда?
– Так интересно же. Взросление – это ведь довольно адский процесс, пропускающий через мясорубку тело, мысли, чувства и весь мир внутри и вокруг. И когда это происходит на фоне внешних перемен, особенно малозаметных, но серьёзных, возникают толщи смыслов, в том числе обманных, в которых легко утонуть героям. А для читателя и автора это серьёзный вызов.
– На Иркутском фестивале собираются обсуждать «Советский Союз как фэнтези». Почему советское прошлое оказалось «нашим Средиземьем»?
– Советское прошлое – оно ведь разное очень. СССР в 20-е годы совершенно отличен от СССР 50-х или 80-х. Коллективное бессознательное сегодня фиксируется на 70-х – и правильно делает. Это был единственный почти безоговорочно благополучный этап советской истории. Нефтяные цены росли, с ними росли экономика, жилищное строительство и импорт ширпотреба. Власть и население заключили молчаливый общественный договор: мы не вспоминаем про коммунизм к 1980 году и копим на югославский гарнитур, а вы не требуете от нас ничего сверх ритуальных собраний, демонстраций и риторических фигур. Влияние СССР, компартий, левых и национально-освободительных движений в мире росло на фоне падения влияния США, в котором уже вводились нормативы отпуска бензина и электроэнергии. В общем, вполне себе тучные нулевые нынешнего столетия. А затем Политбюро ввело войска в Афганистан – и убило сперва репутацию страны, потом её экономическое благополучие, потом саму страну. Коллективному бессознательному неприятно это вспоминать. Поэтому оно растягивает эмоциональный ландшафт счастливых 70-х на всю советскую историю. И вся история в их памяти делается гладкой, плоской, да и людям приходится приседать либо перекидываться в хоббитов, гномов и эльфов. Я надеюсь, что к «Городу Брежневу» это все-таки не относится.