Нетвиты 2019/17

Ты говоришь, что у тебя по географии трояк, а мне на это просто наплевать. Ты говоришь, из-за тебя там кто-то получил синяк, а мне на это тоже наплевать. У-у, наплевать на все-о-уо.

Мамина помада, сапоги старшей сестры, брюки тети Зины, а пальто мое. Ты любишь своих кукол и воздушные шары, и над тобой кружится воронье.
(Раз уж так хорошо пошли строчки, измучившие мое семейство за последние десятилетия)

На вечеринку втроем, когда твоя девушка вольна.
(Все-все, больше не буду)


Учимся писать богические предисловия

Написал бы уже кто научную работу про происхождение, смысловые дефиниции и эволюцию «хаха» в творчестве Ю.Ю.Шевчука. А то так и помру, не поняв, что значит «язвой небо хаха», в чем его отличие от «прекрасная любовь хаха», и как все это развивалось из «инопланетянин эхехе» и «неизрасходованная слюна ахаха» — а может, кто знает, и из «эгей» и «пара-пара-парадуемся».

Ладно скроен, крепко с shit.

Сеть ресторанов экспрессивной турецкой кухни «Döner Wëter».

Мы прекращаем обслуживание пассажиров и ждем, что теперь они обслужат нас.


Дальше ехай

Nothing else с Матерой

Выставка закрытых казино «Нон-фишкн».

— Запомните этот твид, — сказал портной.

Не откладывай на завтра ТО, которое можешь сделать сегодня.


Пирамида мяусло

Головкин-Деревянченко — шикарный совершенно, лихой и высококлассный бой (от 06.10.2019), крепкий смельчак против мегабосса уровня.
Ну и отдельный момент — как все-таки ладно и грамотно устроены казахские и украинские трансляции с парным конферансом на русском и, соответственно, казахском или украинском, — комментаторы работают спокойно, дружно, дополняя друг друга, при этом не соскакивая с выбранного языка. Хороший пример для наших республик (хотя понятно, что сразу взгреют и запретят в связи с многочисленными жалобами и тем, что так не принято и не положено).

Не было ни гроша, да вдруг латынь.

Как я помог им быть лучше после того, как суточный бан истек. (Быль)

Надо и здесь зафиксировать камент любимой супруги на давешний бан: «Как хорошо, что фейсбук есть. Хоть что-то тебя сдерживает».

Двухходовочка: объявить референдум о смертной казни для тех, кто против смертной казни, и тут же — для тех, кто за смертную казнь. Профит.


Номер пар, смотры нэ пэрэпутай последовательность

Счастливым завершением реформы отечественных медицины и образования станет замена врачей и преподавателей нейросетями, которые будут в произвольном режиме готовить и выдавать болящим и учащимся диагнозы, способы лечения, лекции и ответы на ЕГЭ.

Судя по ленте культурных новостей, вернулся 2002 год с первой «Фабрикой звезд»: сплошные Джокер и Гребенщиков с буквой М.

Биллион биллион биллион ганс энд роз (камент сына к новости о том, что клип Sweet Child O’Mine первым из хитов 80-х собрал более миллиарда просмотров на Youtube).


Есть чо?

«Темное дитя»

Ольга Фикс

Москвичка Соня, запутавшаяся в отношениях с бывшим мужем, подругами и вообще людьми и жизнью, уезжает в Иерусалим осваивать наследство любимого отчима. Наследство оказывается непростым. Нагрузкой к квартире идет дочка отчима: щуплое дитя лет восьми, любопытная оторва, ревностная иудейка, да к тому же полубесовка и темная волшебница, норовящая превратиться в собаку, мотылька или эфиопа, нажраться электричества, вызвать красивый снегопад или легкое землетрясение, — плод страстного союза отчима с мрачноватой бессмертной демоницей. Тёма станет Соне роднее любой родни и научит не только страдать, но и любить.

Любопытная мистическая мелодрама, постоянно балансирующая на сюжетных и смысловых гранях: бытовая этнографика грозит свалиться в притчу, городская сказка — в абзац сидура, а иммигрантская хроника — в физиологический очерк (героиня устраивается ассистенткой ветеринара, да и вообще редко отказывается от возможности поразмышлять на темы родов и абортов). Смена тональности порой получается довольно саднящей, проработка характеров вызывает некоторые вопросы, а пространные диалоги то и дело впадают в гладкую литературщину, — но спотыкания окупаются интересной идеей, реализованной уверенно и вполне обаятельно — так, что читатель вслед за героиней может проникнуться сочувствием даже к тем, кому сочувствовать вроде бы не положено. Увлекательное и небесполезное по нынешним временам упражнение в эмпатии.

«Солнцестояние» (Midsommar, 2019)

Юная американка, не выходящая из депрессии после самоубийства родителей и сестры, набивается в спутницы к изрядно утомленному ее истериками бойфренду-аспиранту: тот вместе с приятелями собирался весело смотаться в шведскую глубинку, где коммуна отшельников готовится к ежегодному празднику солнцестояния. Ожидавшийся героями секс-трип не задается сразу, зато ожидаемых зрителями языческих ужасов долго ждать не приходится.

Новый Нолан явился.
Кристофер Нолан пятнадцать лет на серьезнейших щах и с размахом упоротого визионера пересказывает стандартные и вообще-то откровенно легкомысленные ходы B-Movies 50-х — про космические, временные и пространственные петли, а также про опасных фриков. Поначалу тащить эту глыбу Кристоферу приходилось на пару с братом Джонатаном, но теперь, к счастью, из точки Х двинулся навстречу Ари Астер, вываривающий столь же элегантно кислые щи из трэшевого хоррора семидесятых. В прошлом году он потряс публику «Реинкарнацией» (на самом деле, скорее, «Унаследованным», Hereditary, — впрочем, оба варианта прозрачно намекают на суть творческого метода) – по сути, джалло в микровселенной Тоуба Хупера, внезапно впадающее в сиквел «Омена». Теперь настал черед «Плетеного человека» и «Детей кукурузы», подсаженных в стандарт про туповатых американцев в европейской хтони, — хотя куда больше «Солнцестояние» напоминает российскую малобюджетку «Шопинг-тур». Там за российскими туристами гонялись финны-людоеды, здесь американских аспирантов ведут к капищу сочувственные шведы. Отечественный фильм был повеселей, хоть и обошелся без размозжения и вычерпывания кишок крупным планом, «Солнцестояние» старательно декорировано и красиво снято. Тягой к затяжным красивым планам, похоже, и объясняется перенос в Швецию действия, которое Голливуд привык разворачивать в восточно- или южноевропейских странах: Астеру хотелось дать Бергмана. Дал, чо.
Картинка красивая, актеры первого плана отличные, остальные терпимые, герои тупейшие, повороты сюжета оскорбительно предсказуемы, дробленые черепа в количествах, в режиссерской версии добавлено полчаса дробления и потрошения. Больше Астера и Нолана постараюсь не смотреть, времени жалко.

«Взлет и падение ДОДО»

Нил Стивенсон, Николь Галланд

Я начал читать «Взлет и падение ДОДО» год назад, читал медленно, блаженно щурясь и время от времени откладывая текст, чтобы тихо поулыбаться в сторону. Когда падали срочные, тем более долгие дела, возвращал книгу на полку, чтобы не бодяжить удовольствие. В общем, вчера в самолете добил, откинулся на спинку и минут десять сидел по маковку в дофамине.
Шикарная же книга в шикарном переводе (Екатерина Доброхотова-Майкова, спасибище). Остроумная во многих смыслах, фантастически изобретательная и изобретательно фантастическая, ловко проскальзывающая по грани занудного заклепочничества, чтобы улететь к следующему хулиганскому выверту. Отходная попаданчеству, энциклопедия криптоистории с последующим подтверждением, бюрократические интриги политкорректной Америки в альковной тьме Византии, заговор ведьм в мессенджерах, парад гиков, нубов и нердов всех мастей, викинговский ритуал казни «Кровавый орел» в тележке Walmart. Блеск и счастье.
А тех, кто ставит «ДОДО» на всяких отзывательских сайтах двойки-тройки сугубо за то, что «ДОДО» не «Криптономикон», даже жалеть поздно (особенно если посмотреть, кому они теми же руками пятерок наставили).

«Аэрофобия»

Андрей Хуснутдинов

(«Новые горизонты»-2019/13)
Завершаю выкладывание отзывов на книги, номинированные на премию «Новые горизонты» (в жюри которой второй год вхожу). По ссылке можно найти все рецензии этого и прошлого года. Авторы ранжированы по алфавиту, оценку не указываю.

Герой обнаруживает себя на яхте, за штурвалом самолета, в загадочном море, морге, школе, подвале, небе, Юрмале и т.д. — и это очень странно. Конец текста.
Сотня этюдов, размышлений и росчерков на манжетах. Такие заметки или, прости Господи, крохотки горами копятся, наверное, у большинства практикующих литераторов, которые торопятся записать причудливый сон, забавную деталь или прикольный поворот несуществующего сюжета. У большинства практикующих литераторов в дело идет одна из сотен таких фитюлек, оставшиеся возгоняют ее карьерный рост собственным перепреванием. У большинства практикующих литераторов эти почеркушки остаются в блокнотах и файлах, ну или, если автор сочтен совсем великим, посмертно переползают в задние тома ПСС. Андрей Хуснутдинов решил не дожидаться посмертного признания и вывалил некоторый массив в книгу прямо сейчас.
Тексты не связаны друг с другом ничем, кроме атмосферы пугающего сна, то ли бессмысленного, то ли слишком обремененного смыслами, и выполнены в адекватном стиле «Я понимаю, что все смеются, потому что я голый, в ярости раздираю живот и выпрастываю на стол свое нутро, чтобы показать окончательную наготу, все смеются сильнее». Это не цитата, но все тексты примерно такие. В вязкой монотонной аномальности тонут даже несомненные искры (например, в миниатюре о советской Алма-Ате, в стенах домов которой открылись бездонные черные прорези, оказывающиеся лишь изнанкой современных банкоматов: «Будущее — денежная машина, обращенная к нам задом, а к лесу передом»), а добивает надежду выпендрежная цветистость глаголов и прилагательных, свойственная обычно очень юным и очень пожилым графоманам («Сияющая зернистая структура послания занимает меня, разумеется, куда больше, чем его темный смысл. Цветные искры, служащие строительным материалом высказыванию, преисполнены тайны. Печатные знаки, что питаются этим праздничным шумом, не стоят его так же, как не стоит ломаного гроша выложенное алмазами междометие. Пустая фраза: «Он — проповедник истин, о которых не знает ничего, кроме их грамматических форм», — предстает сечением фейерверка, снопом культей, косной проекцией нескончаемого божественного потока.»).
Можно, конечно, найти в унылом изобилии строгую логику, сюжет и четкую заданность, стартующую уже в названии, но я, увы, не обнаружил в себе необходимых для этого умения и желания. Тексты дают неплохое представление о навязчивых идеях и страхах автора, связанных со смертью, кровью, уродством, насилием и беспомощностью, поэтому интересны в основном его страстным поклонникам — ну и теоретикам психоанализа.

«Я, Братская ГЭС…»

Михаил Савеличев

(«Новые горизонты»-2019/12)
Как и в прошлом году, выкладываю свои отзывы на книги, номинированные на премию «Новые горизонты» (в жюри которой вхожу). Один день — один отзыв, авторы ранжированы по алфавиту, оценку не указываю.

На излете хрущевского десятилетия поэт Эдуард Евтушков, по пьяни давший слишком лихое интервью журналу «Штерн», отправлен КГБ искупать вину перед партией и народом на Братскую ГЭС. Ударная комсомольская стройка оказывается не только годным героем патриотической поэмы, но и центром силы, перекрестком эпох и мистическим полубожеством новой эры.
Задумывался, похоже, эзотерический эпос про электрический дух советского эксперимента, создающего сверхлюдей, творцов и полубогов из подручного материала, а получился косплей раннего Сорокина. Автор потихонечку глумится, еще тише восторгается под прикрытием глума, но двойной фигой трудно писать — что на клавиатуре, что ручкой.
Некоторая работа, конечно, проделана: автор насочинял пародийных эпиграфов в стилистике учебника истмата-диамата, проштудировал биографию и библиографию Евтушенко, раздергал по строчкам заглавную поэму, но то ли не сумел, то ли поленился изучить его стиль, как поэтический, так и прозаический, вполне определенно узнаваемый и не впадающий в предложенное нам «циничная мысль разогнала расслабляющее упивание собственной гениальностью».
На выходе получилась просто слабая очерковая проза с неубедительными и не очень мотивированными красивостями типа танцев на жидком бетоне, Пушкина-Лермонтова-Есенина-Маяковского за комсомольским костром, ставшей новым Китежем Матеры Валентина Распутина, электрической водки под «жесткий самосад местных папирос» и откровенно библейских мотивов вроде саморасступающегося Братского моря. Не обошлось и без анахронизмов (например, упоминания братьев Вайнеров, которым вообще-то до публикации первого детектива оставалось года три) — но на самом деле вся повесть выглядит очевидным анахронизмом, отставшим от своей эпохи лет на пятьдесят.

Бандер-логи услышали

Пал жертвой обезьян и половых излишеств: миллый физбуг забанил меня на сутки за пояснение термина «Бандер-логи» и за реплику двухмесячной давности, местонахождения и повода для появления которой, естественно, вспомнить не могу, как не могу и отказаться от таких слов.

«Четверо»

Александр Пелевин

(«Новые горизонты»-2019/11)
Как и в прошлом году, выкладываю свои отзывы на книги, номинированные на премию «Новые горизонты» (в жюри которой вхожу). Один день — один отзыв, авторы ранжированы по алфавиту, оценку не указываю.

В сентябре 1938 году ленинградский сыщик прибывает в крымский городок, чтобы расследовать жуткое убийство (из жертвы выдрали сердце, а в грудь вставили звезду с могилки). В декабре 2017 года депрессующий психиатр уныло пытается разобраться в заболевании молодого больного, влюбившегося в голос инопланетянки в своей голове. В декабре 2154 года командир экспедиции к Проксиме Центавра выходит из анабиоза, чтобы начать подготовку экипажа к первой в истории человечества высадке на планету за пределами Солнечной системы. Три линии неминуемо должны сплестись и оправдать название.
Не знаю, ковал ли Александр Пелевин свои манеры, стиль и слог так, чтобы ни буковкой не быть похожим на маститого однофамильца, от неизбежных сравнений с которым явно настрадался, или таковы органические свойства его текста, но получить от «Четверых» хоть какое-нибудь удовольствие можно, лишь относясь к ним как к незамысловатому повествованию, в котором все потайные кармашки и прикрытые ковриком ружья с роялями жирно помечены двойной стрелкой. Но даже самый простодушный читатель вряд ли готов к тому, сколько радости, обширных пояснений и внезапных совпадений щедрый автор извлекает из счастливой идеи назвать ленинградского старлея Николаем Степановичем Введенским. При этом лично я так и не понял, действительно ли автор не читал Лазарчука-Успенского, Кларка и Лема, или это такой тонкий маневр, зачем-то призванный увязать темы реинкарнации поэтов, мыслящего океана и коварного AI не с знаменитыми литературными источниками, а с прямо или косвенно указанными фильмами Кубрика, Скотта и Нолана.
Александр Пелевин вообще не склонен переоценивать интеллект читателя, так что предпочитает повторять все, от самых малозначительных пояснений («Это было чем-то немного похоже на Италию, которую Введенский видел на старых открытках. Впрочем, он видел её только на открытках», или «Увидев Введенского, они перестали играть и недобро покосились на него», или «Наблюдаемый в галактиках газ движется с очень высокими скоростями. Это говорит о высокой степени турбулентности газа в межзвёздной среде») до ругательств и просто восклицаний («— Сука! — выругался он. — Сука, сука, сука! От злости он со всей силы ударил рукоятью пистолета по подоконнику. Облокотился на подоконник, обхватил голову руками и попытался восстановить дыхание. — Сука, сука, сука, — повторял он, раскачиваясь из стороны в сторону и неровно дыша», или «— Есть. Есть. Есть, есть, есть! — закричал он, наконец оторвавшись от микроскопа. — «Аврора», ты понимаешь? Я нашёл жизнь вне Земли! Она есть! Есть! (…) — Я нашёл, нашёл… Чёрт возьми, нашёл. Охренеть. Охренеть, охренеть»).
Все герои книги (включая упомянутый искусственный интеллект) туповаты и отличаются истеричностью, восхитительным дилетантизмом, а также отсутствием любых профессиональных навыков и подходов (зато ленинградский милиционер всегда готов прочитать обкумаренному татарину лекцию про запрет гашиша в исламе), что компенсируется умением вести многостраничные экспрессивные диалоги, особенно украшающие общение со старшим по званию или просто представителем НКВД в незабываемом 1938-м. Отчасти это оправдано: ведь волею автора персонажи, включая космонавтов, способны воспринимать только устные сообщения, так что любую бумажку или схему приходится подробно пересказывать. Той же волею в давно залитой кровью жаркой комнате нет ни вони, ни мух, рожденный в 1890 году татарин носит послереволюционное имя Ринат, сыщик умеет снимать ТТ с несуществующего предохранителя, а космонавт в видеописьме домой сперва долго поясняет, кто он такой.
В целом «Четверо» представляет собой старательно придуманный, но совсем любительски воплощенный текст, сочетающий повествовательные стандарты плохой советской фантастики 50-х с сюжетными стандартами хороших, но широко известных фантастических американских фильмов и спейс-хоррора последнего пятидесятилетия. Оказывается, так тоже можно.