«Взлет и падение ДОДО»

Нил Стивенсон, Николь Галланд

Я начал читать «Взлет и падение ДОДО» год назад, читал медленно, блаженно щурясь и время от времени откладывая текст, чтобы тихо поулыбаться в сторону. Когда падали срочные, тем более долгие дела, возвращал книгу на полку, чтобы не бодяжить удовольствие. В общем, вчера в самолете добил, откинулся на спинку и минут десять сидел по маковку в дофамине.
Шикарная же книга в шикарном переводе (Екатерина Доброхотова-Майкова, спасибище). Остроумная во многих смыслах, фантастически изобретательная и изобретательно фантастическая, ловко проскальзывающая по грани занудного заклепочничества, чтобы улететь к следующему хулиганскому выверту. Отходная попаданчеству, энциклопедия криптоистории с последующим подтверждением, бюрократические интриги политкорректной Америки в альковной тьме Византии, заговор ведьм в мессенджерах, парад гиков, нубов и нердов всех мастей, викинговский ритуал казни «Кровавый орел» в тележке Walmart. Блеск и счастье.
А тех, кто ставит «ДОДО» на всяких отзывательских сайтах двойки-тройки сугубо за то, что «ДОДО» не «Криптономикон», даже жалеть поздно (особенно если посмотреть, кому они теми же руками пятерок наставили).

«Аэрофобия»

Андрей Хуснутдинов

(«Новые горизонты»-2019/13)
Завершаю выкладывание отзывов на книги, номинированные на премию «Новые горизонты» (в жюри которой второй год вхожу). По ссылке можно найти все рецензии этого и прошлого года. Авторы ранжированы по алфавиту, оценку не указываю.

Герой обнаруживает себя на яхте, за штурвалом самолета, в загадочном море, морге, школе, подвале, небе, Юрмале и т.д. — и это очень странно. Конец текста.
Сотня этюдов, размышлений и росчерков на манжетах. Такие заметки или, прости Господи, крохотки горами копятся, наверное, у большинства практикующих литераторов, которые торопятся записать причудливый сон, забавную деталь или прикольный поворот несуществующего сюжета. У большинства практикующих литераторов в дело идет одна из сотен таких фитюлек, оставшиеся возгоняют ее карьерный рост собственным перепреванием. У большинства практикующих литераторов эти почеркушки остаются в блокнотах и файлах, ну или, если автор сочтен совсем великим, посмертно переползают в задние тома ПСС. Андрей Хуснутдинов решил не дожидаться посмертного признания и вывалил некоторый массив в книгу прямо сейчас.
Тексты не связаны друг с другом ничем, кроме атмосферы пугающего сна, то ли бессмысленного, то ли слишком обремененного смыслами, и выполнены в адекватном стиле «Я понимаю, что все смеются, потому что я голый, в ярости раздираю живот и выпрастываю на стол свое нутро, чтобы показать окончательную наготу, все смеются сильнее». Это не цитата, но все тексты примерно такие. В вязкой монотонной аномальности тонут даже несомненные искры (например, в миниатюре о советской Алма-Ате, в стенах домов которой открылись бездонные черные прорези, оказывающиеся лишь изнанкой современных банкоматов: «Будущее — денежная машина, обращенная к нам задом, а к лесу передом»), а добивает надежду выпендрежная цветистость глаголов и прилагательных, свойственная обычно очень юным и очень пожилым графоманам («Сияющая зернистая структура послания занимает меня, разумеется, куда больше, чем его темный смысл. Цветные искры, служащие строительным материалом высказыванию, преисполнены тайны. Печатные знаки, что питаются этим праздничным шумом, не стоят его так же, как не стоит ломаного гроша выложенное алмазами междометие. Пустая фраза: «Он — проповедник истин, о которых не знает ничего, кроме их грамматических форм», — предстает сечением фейерверка, снопом культей, косной проекцией нескончаемого божественного потока.»).
Можно, конечно, найти в унылом изобилии строгую логику, сюжет и четкую заданность, стартующую уже в названии, но я, увы, не обнаружил в себе необходимых для этого умения и желания. Тексты дают неплохое представление о навязчивых идеях и страхах автора, связанных со смертью, кровью, уродством, насилием и беспомощностью, поэтому интересны в основном его страстным поклонникам — ну и теоретикам психоанализа.

«Я, Братская ГЭС…»

Михаил Савеличев

(«Новые горизонты»-2019/12)
Как и в прошлом году, выкладываю свои отзывы на книги, номинированные на премию «Новые горизонты» (в жюри которой вхожу). Один день — один отзыв, авторы ранжированы по алфавиту, оценку не указываю.

На излете хрущевского десятилетия поэт Эдуард Евтушков, по пьяни давший слишком лихое интервью журналу «Штерн», отправлен КГБ искупать вину перед партией и народом на Братскую ГЭС. Ударная комсомольская стройка оказывается не только годным героем патриотической поэмы, но и центром силы, перекрестком эпох и мистическим полубожеством новой эры.
Задумывался, похоже, эзотерический эпос про электрический дух советского эксперимента, создающего сверхлюдей, творцов и полубогов из подручного материала, а получился косплей раннего Сорокина. Автор потихонечку глумится, еще тише восторгается под прикрытием глума, но двойной фигой трудно писать — что на клавиатуре, что ручкой.
Некоторая работа, конечно, проделана: автор насочинял пародийных эпиграфов в стилистике учебника истмата-диамата, проштудировал биографию и библиографию Евтушенко, раздергал по строчкам заглавную поэму, но то ли не сумел, то ли поленился изучить его стиль, как поэтический, так и прозаический, вполне определенно узнаваемый и не впадающий в предложенное нам «циничная мысль разогнала расслабляющее упивание собственной гениальностью».
На выходе получилась просто слабая очерковая проза с неубедительными и не очень мотивированными красивостями типа танцев на жидком бетоне, Пушкина-Лермонтова-Есенина-Маяковского за комсомольским костром, ставшей новым Китежем Матеры Валентина Распутина, электрической водки под «жесткий самосад местных папирос» и откровенно библейских мотивов вроде саморасступающегося Братского моря. Не обошлось и без анахронизмов (например, упоминания братьев Вайнеров, которым вообще-то до публикации первого детектива оставалось года три) — но на самом деле вся повесть выглядит очевидным анахронизмом, отставшим от своей эпохи лет на пятьдесят.

«Четверо»

Александр Пелевин

(«Новые горизонты»-2019/11)
Как и в прошлом году, выкладываю свои отзывы на книги, номинированные на премию «Новые горизонты» (в жюри которой вхожу). Один день — один отзыв, авторы ранжированы по алфавиту, оценку не указываю.

В сентябре 1938 году ленинградский сыщик прибывает в крымский городок, чтобы расследовать жуткое убийство (из жертвы выдрали сердце, а в грудь вставили звезду с могилки). В декабре 2017 года депрессующий психиатр уныло пытается разобраться в заболевании молодого больного, влюбившегося в голос инопланетянки в своей голове. В декабре 2154 года командир экспедиции к Проксиме Центавра выходит из анабиоза, чтобы начать подготовку экипажа к первой в истории человечества высадке на планету за пределами Солнечной системы. Три линии неминуемо должны сплестись и оправдать название.
Не знаю, ковал ли Александр Пелевин свои манеры, стиль и слог так, чтобы ни буковкой не быть похожим на маститого однофамильца, от неизбежных сравнений с которым явно настрадался, или таковы органические свойства его текста, но получить от «Четверых» хоть какое-нибудь удовольствие можно, лишь относясь к ним как к незамысловатому повествованию, в котором все потайные кармашки и прикрытые ковриком ружья с роялями жирно помечены двойной стрелкой. Но даже самый простодушный читатель вряд ли готов к тому, сколько радости, обширных пояснений и внезапных совпадений щедрый автор извлекает из счастливой идеи назвать ленинградского старлея Николаем Степановичем Введенским. При этом лично я так и не понял, действительно ли автор не читал Лазарчука-Успенского, Кларка и Лема, или это такой тонкий маневр, зачем-то призванный увязать темы реинкарнации поэтов, мыслящего океана и коварного AI не с знаменитыми литературными источниками, а с прямо или косвенно указанными фильмами Кубрика, Скотта и Нолана.
Александр Пелевин вообще не склонен переоценивать интеллект читателя, так что предпочитает повторять все, от самых малозначительных пояснений («Это было чем-то немного похоже на Италию, которую Введенский видел на старых открытках. Впрочем, он видел её только на открытках», или «Увидев Введенского, они перестали играть и недобро покосились на него», или «Наблюдаемый в галактиках газ движется с очень высокими скоростями. Это говорит о высокой степени турбулентности газа в межзвёздной среде») до ругательств и просто восклицаний («— Сука! — выругался он. — Сука, сука, сука! От злости он со всей силы ударил рукоятью пистолета по подоконнику. Облокотился на подоконник, обхватил голову руками и попытался восстановить дыхание. — Сука, сука, сука, — повторял он, раскачиваясь из стороны в сторону и неровно дыша», или «— Есть. Есть. Есть, есть, есть! — закричал он, наконец оторвавшись от микроскопа. — «Аврора», ты понимаешь? Я нашёл жизнь вне Земли! Она есть! Есть! (…) — Я нашёл, нашёл… Чёрт возьми, нашёл. Охренеть. Охренеть, охренеть»).
Все герои книги (включая упомянутый искусственный интеллект) туповаты и отличаются истеричностью, восхитительным дилетантизмом, а также отсутствием любых профессиональных навыков и подходов (зато ленинградский милиционер всегда готов прочитать обкумаренному татарину лекцию про запрет гашиша в исламе), что компенсируется умением вести многостраничные экспрессивные диалоги, особенно украшающие общение со старшим по званию или просто представителем НКВД в незабываемом 1938-м. Отчасти это оправдано: ведь волею автора персонажи, включая космонавтов, способны воспринимать только устные сообщения, так что любую бумажку или схему приходится подробно пересказывать. Той же волею в давно залитой кровью жаркой комнате нет ни вони, ни мух, рожденный в 1890 году татарин носит послереволюционное имя Ринат, сыщик умеет снимать ТТ с несуществующего предохранителя, а космонавт в видеописьме домой сперва долго поясняет, кто он такой.
В целом «Четверо» представляет собой старательно придуманный, но совсем любительски воплощенный текст, сочетающий повествовательные стандарты плохой советской фантастики 50-х с сюжетными стандартами хороших, но широко известных фантастических американских фильмов и спейс-хоррора последнего пятидесятилетия. Оказывается, так тоже можно.

Тоска объявлений

Я участвую в трех мероприятиях ММКЯ-2019 (ВДНХ, павильон 75).

1. 4 сентября с 13.30 до 14.00, площадка T41 – презентация романа «Бывшая Ленина»

2. 6 сентября с 13.00 до 14.00, Первая сцена — дискуссия «Мир без будущего: как кризис фантастики сказывается на литературной и общественной ситуации?»
Участвуют также гениальная Мария Галина и автор следующего «Актуального романа» в Редакции Елены Шубиной Дмитрий Захаров, литкритик Василий Владимирский и бренд-менеджер FanZon Дмитрий Злотницкий

3. 7 сентября с 17.00 до 18.30, Первая сцена — творческая встреча «Город как текст. Литературные отражения». Казань в жизни и в произведениях писателей Шамиля Идиатуллина, Гузели Яхиной и Булата Ханова

Приходите.

Как бы резвяся и Ассамблея

Забыл отчитаться об участии в Петербургской Фантастической ассамблее.
До того я был на фантконвентах дважды — на Росконе (по итогам написал привычно блестящую заметку в «Ъ-Власть») и Зилантконе (выступил там с докладом про Гарри Поттера, не грызущего семки), оба раза по персональному приглашению. В этот раз Василий Владимирский тоже звал меня с самого начала, но я долго кобенился, потому что писателем считать себя почти привык, а вот фантастом — ну какое там. У меня, если всерьез, фантастических одна повесть и один рассказ, оба детские, а мероприятие откровенно взрослое. Я фантастику читать люблю, а писать не умею, сто раз говорил. Но аргумент не подействовал, Вася был настойчив, я согласился. Не пожалел, конечно. Несмотря на то даже, что поехал в леса Карельского перешейка с распаханной добрым хирургом челюстью и с соответствующим этому обстоятельству чередованием дакфейса с покерфейсом — ну и неумением жевать что-то тверже хлебушка.
Заново жевать, улыбаться и болтать я в «Райволе» быстро научился, несколько раз даже кратенько выступил, не отсидевшись в привычной роли ироничного дебила в уголку. С наслаждением выслушал с десяток докладов и дискуссий, всласть пообщался с давними друзьями и приятелями, что важно — развиртуализовался с несколькими совсем давними, но невиданными френдами, ну и познакомился с классным неведомым народом тоже. И на Кэтрин Валенте полюбовался, чо скрывать. Шикарная.
Фантассамблея оказалась очень умным, трезвым во всех смыслах, высокопрофессиональным и весьма деловитым мероприятием, не то чтобы задающим векторы развития фантастики (какое там развитие, змеиное молоко, и далее по тексту), но чутко и точно нащупывающим, где у больного пульс, где. наоборот, открытый перелом, и в какую сторону ползти. Доклады Ассамблеи издаются отдельной книжкой. Прошлогоднюю книжку уже читаю, нонешнюю жду с нетерпением.
Доползем, поди.

На снимке (автор Tatiana Bertseva) я всеми щеками старательно изображаю фон для главреда «Горького», также известного как Konstantin Milchin, и великой Марии Семеновой.

GoT это ergo sum

Предыстория

26 мая
(гордо) Я тот самый человек, который не смотрел с четвертой по шестую серии восьмого сезона. Да-да, я существую.

27 мая
(очень гордо) Я тот самый человек, который не смотрел пятую и шестую серии восьмого сезона. Да-да, я существую.

28 мая
(предельно гордо) Я тот самый человек, который не смотрел последнюю серию последнего сезона. Да-да, я существую.

29 мая
(деловито) Я тот самый человек, которому очень понравился последний сезон, включая последнюю серию. Да-да, я существую.

По итогам: отличный сериал, твердое второе место в моем личном рейтинге (то есть рядышком с Breaking Bad, The Good Wife, Firefly, Bron|Broen, Battlestar Galactica и лучшими сериями Black Mirror). Вершина, как известно, занята — и, боюсь, уже навсегда, — The Wire, Forbrydelsen, The West Wing и «Бригадой».
Но осталось несколько вопросов.
Буду признателен за пояснения, баг это, фича, или я вообще что-то неправильно понял.
ВНИМАНИЕ!
Ниже следуют спойлеры, относящиеся к самым разным сезонам.
1. Правильно ли я понял, что трубачи, которые осаждали захваченный Теоном Винтерфелл, — люди Рамзи? И именно им люди Теона сдали начальника, а Рамзи всех истребил, заставил своих холопов пытать Теона, потом холопов перебил и взялся сам?
2. Правильно ли я понял, что превращение Детей Леса, прислуживающих Трехглазому ворону, из маленьких девочек в безвозрастных тетенек вообще ничем не объясняется?
3. Зачем Мизинец отдал Сансу Рамзи?
4. Правильно ли я понял, что Воробьи — абсолютный рояль в кустах и волюнтаристский оммаж Стругацким, до того не выдававший себя ни единой ноткой? И что их внезапное могущество также является ничем не обоснованным авторским произволом?
5. Объясняется ли хоть как-то, почему дядюшка Старков Бенджин мертвый, но хороший?
6. Правильно ли я понял, что воздействие обсидиана на зомбаков зависит сугубо от авторского произвола — зомбак в любом случае умирает, но в одних случаях рассыпается, в других — падает кровавой тушкой?
7. Правильно ли я понял, что зима в восьмом сезоне кончилась лишь потому, что в ней отпала необходимость?

«Архангел» (Archangel)

Уильям Гибсон

Хочется, конечно, начать в каноническом стиле «Ну вот и прочитал я первый в своей жизни», но попробую сдержаться.

Я лет пять собираю графические романы, длинная полка уже выстроилась, но читать их умею не особо. За Watchmen, с которых все, собственно, и началось (спасибо шикарному кину), браться боязно, толстенный ж, Гейман ожидаемо не пошел (не люблю я его все-таки, хотя он очевидно талантлив и адски профессионален), а от штук попроще натурально кровь носом, как у Выбегаллы. Я уже было решил, что занимаюсь собирательством в основном для детей и немножко пушто это красиво. Но теперь айдидыт, ура, спасибо, дорогие товарищи Уильям Гибсон и Дмитрий Злотницкий.

«Архангел» Гибсона, естественно, в разы проще и попсовей обычных для папы киберпанка кунштюков, но эта попс-простота какая надо попс-простота. Злобный вице-президент США отправляется из накрытого радиоактивным пеплом 2016 года в 1945-й, чтобы убить дедушку и разбомбить весь мир прям там. Помешать ему могут только татуированные пилоты Сопротивления, кинувшиеся следом, нанотехнологические мухи, а также честные американские, британские и советские офицеры при поддержке немецких жучков и маклеров.

Все внятно, смачно, забавно и круто отрисовано. (Ура, к полтосу я научился читать картинки!)
Единственно, я долго не мог сообразить, почему не ржу в голос над «Пиу-бзых!» поверх брутальных красот. А потом вспомнил, что любимейшей картинкой моего детства была иллюстрация Ивана Семенова к рассказу Марка Твена «Журналистика в Теннесси». Возможно, она определила мой жизненный путь — ну и поди теперь увернись от комиксов.

GoT mit uns

Камингаут: в свое время я ниасилил Game of Тhrones. Ну, бывает, мало ли чо, я и The Walking Dead ниасилил, хотя честно продержался полторы серии. Про GoT тоже помнил, что полторы — и больше, мол, не хочется. И держался этого убеждения до прошлой недели, когда в силу ряда обстоятельств решил мальца подгрузиться в изучение фэнтези.
Фэнтези я, как все знают, ащет совсем не люблю, но надо же сечь хотя бы базовые моменты. С книгой, решил, точно не справлюсь, дай хоть кено посмотрю, ведь можно и на перемотке, тем более, что общие контуры представляю — благодаря и той древней попытке, и белому шуму в СМИ и сетях (Джон Сноу ааа! Красная свадьба ууу! Мать драконов иии!), да и сынишка фоннат.
Вопщим, сел, включил — и сел уже в переносном смысле. Пушто то ли я о прошлом разе вырубался каждые пять минут, то ли мне тогда подсунули адски усеченную версию, в которой, например, стартовая сцена была втрое короче и сразу переходила к карлику в борделе. Ну и, понятно, сюжет, размах и герои оказались совсем не такими, как в пересвисте недослышанного Рабиновича. Такой вполне себе грамотный пеплум плаща и кинжала в золотой стилистике 60-х, но с кишками и сиськами.
В общем, сумел, втянулся, нраитса. Не The Wire, конечно, но родовое сходство очевидно и прям тешит временами.
Теперь надо второй сезон не бросить, а то чот поднадоел к третьей серии.
Глядишь, лет через пять и до чаемого всеми ноне финала дозрею.

Пара слов об «Острове Сахалин» Эдуарда Веркина

Выложу сугубо для себя тезисы, которыми сыпал в некоторой дискуссии про «Остров Сахалин». Они не то чтобы слишком ценны, но сам по себе я бы из себя их не выдавил — так что прикопаю здесь.

Предупреждение: спойлеры в количествах.

— Эдик идеологически делает две вещи:
1. Взрывает суть постапа изнутри — показывая, что он рядом, он наш, он беспощаден, и сдутая позолота цивилизации оставляет после себя куда бОльшую дикость, чем чистая первобытность.
2. Вводит шкловское остранение, перенося субъектность с нас на японцев. Это дает простакам право вестись на нарратив, а читателю поизощреннее легким движением руки сдвигать события влево по карте и прикидывать еще более ужасные варианты.
А так да, я согласен, книга про то, что на каком-то периоде озверения превратиться обратно в человечество нельзя — можно только дать начало новому человечеству (ну или кому там получится) и быстренько вымирать

— Если рассматривать «ОС» в контексте, так сказать, всего творчества автора, нельзя обойтись без упоминания романа «Облачный полк», с которым «Остров Сахалин» рифмуется и идейно, и даже композиционно.

— Я бы подчеркнул мрачную авторскую иронию в выборе профессии и миссии главной героини, которая ищет ростки будущего вокруг себя, в первую очередь, в удаленном экзотическом аду, а обнаруживает — неожиданно, — внутри себя, потому ее ребенок и есть будущее человечества. Но он не появился бы и не стал будущим человечества без поездки на Сахалин, встречи с Артемом (естественно), а также Ершом и корейскими слепышами (превратившими Сирень в другого человека).
Сирень была холодной красоткой без эмпатии, которая позднее, в рукописи, явно канализировала свое отношение к остальным социальным стратам, делегировав его Артему и Чеку. До поездки сочувствие к калечным незаконным унтерменшам было для нее невозможной штукой — а в итоге она, как видим, была готова погибнуть за них и с ними.

— И хэппи-энд как раз дисперсный, как красота — сугубо в глазах смотрящего.

— Тут значимо, что рассказчик — единственная и абсолютно ненадежная точка наррации. И это автор жирно подчеркивает. При этом Сирень в одно рыло работает Фениксом, совестью человечества, литературой и богоматерью.
А ее текст, с одной стороны, обязательное отправление служебного долга, с другой — последняя книга этого вот человечества (и если повезет — первая книга нового человечества), в-третьих, попытка объяснить современникам, чего они натворили (в этом отличие от Чехова, который милость к падшим призывал: Сирени призывать милость не к кому, она может лишь надеяться на неповторение такого), в-четвертых и главных, это отчаянная попытка Сирени найти смысл в случившемся — ну и во всем дальнейшем.