Мы не изучили в должной мере

(Запись в фб от 8 мая 2021)

Публицисты, рассуждающие о последнем советском десятилетии, регулярно упоминают о том, как генсек Андропов то ли на выступлении перед ЦК, то ли в совсем узком кругу горько посетовал: «Мы не знаем общества, в котором живем» — и это, мол, стало сенсацией мирового масштаба и сигналом к подготовке реформ, перестройки и прочих радостей.
Долгое время я относил эту цитату в ту же кучку, из которой Бисмарк указывает на необходимость ампутировать Украину и привить России чуждые ценности, Черчилль хвалит Сталина с сохой, Тэтчер желает сократить население СССР до 15 млн человек, а Олбрайт оспаривает принадлежность Сибири России. В 1983-м я, бедненький, уже был политинформатором, но особых сенсаций в связи с какими бы то ни было выступлениями Андропова не помню (кроме, может, его письма Саманте Смит). К тому же «горькое признание» совсем не вписывалось в рисунок поведения генсека, а свидетели путались в показаниях о том где, когда и кому Андропов это сказал.
Серьезные источники указывали, что слова «Если говорить откровенно, мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся» Андропов произнес на пленуме ЦК КПСС 15 июня 1983 года. Но этого не было — см. двухстраничный оригинал выступления, хранящийся в Федеральном архивном агентстве и не содержащий ни намека на «мы не изучили».


Фейк, убедился я — и ошибся.
Июньский (1983) пленум был двухдневным, основную речь произносил бедолага Черненко, а Андропов должен был закрывать мероприятие. Очевидно, он сразу согласовал для публикации два варианта речи — 20-страничный, которую физически прочитать был не в состоянии, и куцый двухстраничный, из которого в итоге пропустил почти четверть.
Абзац про «мы не изучили в должной мере» входил в полный вариант, который был напечатан во всех советских газетах, а потом и в сборнике статей и речей Андропова «Ленинизм — неисчерпаемый источник революционной энергии и творчества масс», но до поры оставался никем не замеченным.

Потому что в полном варианте воспринимался ровно так, как и было задумано — в абсолютно традиционном контексте «мы живем в новых условиях развитого социализма, которые надо изучить и приспособить к ним базис и надстройку, попутно подогнав их под марксистскую догму»: «Стратегия партии в совершенствовании развитого социализма должна опираться на прочный марксистско-ленинский теоретический фундамент. Между тем, если говорить откровенно, мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические.»
В этом виде тезис мало чем отличается от пункта программной и еще более зубодробительной статьи «Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства», которая писалась еще для Брежнева, а после его кончины была быстренько переделана под нового генсека и вышла в журнале «Коммунист» весной 1983 года: «Нам надо трезво представлять, где мы находимся. Забегать вперед — значит выдвигать неосуществимые задачи; останавливаться только на достигнутом — значит не использовать все то, чем мы располагаем. Видеть наше общество в реальной динамике, со всеми его возможностями и нуждами — вот что сейчас требуется».

По данным Леонида Млечина, строчку «Нам надо понять, в каком обществе мы живем» в статью вписал бывший помощник Суслова Борис Владимиров, но ее выловили и разжевали, — а через несколько месяцев в речи для пленума трюк повторил один из руководителей международного отдела ЦК Вадим Загладин.
В любом случае, делать из этой фразы выводы про горькое понимание Андропова можно с тем же успехом, как рассуждать о либерализме Сталина в речи на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа города Москвы 11 декабря 1937 года.
Ну и отдельная красота, конечно, ждет в следующим за горьким признанием абзаце, который: «в Программе неплохо сказано о значении литературы и искусства» — ну и, стало быть, о непримиримости к идейно чуждым и профессионально слабым произведениям.

Севшая в марте 1983 года Ирина Ратушинская рассказывала: «Я писала стихи (да и сейчас пишу), которые не имели политической окраски. Я считаю, что политика – слишком низкая и грязная тема для поэзии. Я писала про Бога и Родину. И пять моих стихотворений – это пункт моего обвинения. Остальное – хранение самиздата. Меня посадили на семь лет строгого режима плюс пять лет ссылки за стихи. Почему дали такой срок? Дело в том, что меня судили уже в андроповское время. Арестовали еще при Брежневе, но Брежнев был тогда старенький, и реально, конечно, правил уже тот, кто пришел за ним. Были спущены разнарядки по республикам, сколько народу посадить по политическим статьям для устрашения.»
Тогда же, напомню, начали громить смирных любителей фантастики и рок-музыки. Романова и Арутюнова из группы «Воскресение» арестовали через месяц после исторического пленума, Летова закрыли в дурку через два года.
Мы начали изучать в должной мере общество, в котором живем и трудимся, полностью раскрывая присущие ему закономерности.

И чтобы два раза не вставать, укажу, что данные массового бессознательного, публицистики и Википедии о том, что перестройка началась в 1985-м, едва Горбачев пришел к власти, совершенно некорректны. Он полтора года был генсек как генсек, только пятно замазывали.
Начал он с «ускорения» — а это еще брежневско-андроповская мулька, интенсификация производства и рост производительности труда одним словом. Весна-лето 86-го прошли под трындеж о радикальной экономической реформе. А гласность-перестройка — это уже конец 86-го.
Термин насаждался, конечно, гораздо раньше — но не приживался до лета 1986 года.
«Товарищи! Решение новых задач в экономике невозможно без глубокой перестройки хозяйственного механизма, создания целостной, эффективной и гибкой системы управления, позволяющей полнее реализовать возможности социализма. (…) Центральный Комитет КПСС, его Политбюро определили основные направления
перестройки хозяйственного механизма.»

(из политического доклада Горбачева 27-му съезду, февраль 1986, «перестройка» и «перестраиваться» упоминается 32 раза)

Впрочем, были и более ранние заходы.
«Это значит, что перед нами стоит задача перестройки всей технической базы народного хозяйства. (…) Надо иметь в виду, во-вторых, то обстоятельство, что реконструкция народного хозяйства не ограничивается у нас перестройкой его технической базы, а, наоборот, требует вместе с тем перестройки социально-экономических отношений.»
(из политического отчета Сталина 16-му съезду ВКП(б), июнь 1930, «перестройка» и «перестраиваться» упоминается 13 раз)

Первый без последнего

История советской журнальной фантастики полна печальных примеров: за публикацию «идейно порочных, аполитичных повестей» братьев Стругацких наказывались редакции и изымались номера восточносибирских «Байкала» и «Ангары», а в 1984 году главред «Техники — молодежи» был уволен, едва цензоры сообразили, что все советские космонавты в фантастической эпопее Артура Кларка «2010: Космическая одиссея-2» носят имена советских же диссидентов. Рассчитанная почти на год публикация оборвалась на втором номере, а через месяц в журнале вышло крохотное уведомление: «Для читателей, интересующихся дальнейшим развитием сюжета, сообщаем, что космический корабль «Алексей Леонов» благополучно сближается с Ио» — и далее пересказ фабулы еще на десяток строк. Похожий казус десятью годами раньше вышел с остановкой «Дня Шакала» Фредерика Форсайта в алма-атинском «Просторе»: в тексте якобы усмотрели пошаговую инструкцию для подготовки покушения на первых лиц государства и лично товарища Брежнева.
Впрочем, полные тексты изъятых из обращения повестей и романов пусть через годы, но добрались до советского читателя. Бывало и иначе.
17 мая 1961 года киевская газета «Комсомольское знамя» начала публикацию фрагментов фантастической повести Валентина Макрушина «Первый день на Марсе». Момент был выбран идеально: месяц назад полетел в космос Юрий Гагарин, человечество грезило покорением планет и галактик, так что в масть ложилась самая, мягко говоря, незамысловатая и идеологически заряженная фантастика. Прозаический дебют Макрушина, ленинградского издательского клерка предпенсионного возраста, к тому же человека непростой судьбы (воевал, был в плену, потерял жену в блокаде), таким и был: навстречу таинственным сигналам с Марса летит международная экспедиция во главе с, естественно, бывшим шахтером Васильчиковым.

Стиль и слог повести стандартны и архетипичны: «Марс оказался внизу. Серп стал диском с размытыми, шероховатыми краями. Он надвигался на ракету. Все отчетливее вырастала на желтом северном полушарии паутина узловатых каналов. Меж них катился Фобос.
— Лечу, как куропатка в тенета, — прошептал Васильчиков пересохшими губами.
Ему казалось, что ракету преследуют два прозрачных синеватых пятна. Он даже уловил мелькнувший на экране синий диск.
Галлюцинация? В центре диска серп и молот — эмблема труда на Земле. Чего не рисует тоскующее о Земле воображение!»
Есть, короче, в этом свой шарм и интрига. А развязки нет.
Газета отдала отрывкам 17 номеров в мае и июне, но не позволила читателям понять, чем кончится повесть, отослав к публикации в московском журнале «Молодая гвардия».
К тому моменту в майском номере журнала уже вышло начало повести, совершенно не совпадающее с газетными фрагментами — те относились к более поздним главам. На этом публикация повести завершилась.
В июньском номере анонсированного продолжения «Первого дня на Марсе» не обнаружилось. В июльском тоже. Больше из повести не было опубликовано ни строчки, нигде и никогда.
Валентин Макрушин вскоре вышел на пенсию, вместе с племянником-историком написал несколько очерков, а потом и пару книг о русских мореплавателях. За фантастику он не брался. Умер Макрушин в 1987 году.
По словам его сына, «причину того, что не стали публиковать продолжение повести, отец не знал, но предполагал, что было указание из высоких инстанций, т. к. претензий к качеству текста у редакции не было. Продолжение повести не сохранилось.»
В бездне Вселенной и звезды не смеют мигать.

«Над обрывом» (Cliff Walkers, 悬崖之上, 2021)

В 1939 году в Харбин в рамках операции, название которой (см. субтитр на скриншоте) герои произносят примерно как У До Ния (или У Тэ Ла), проникает четверка подготовленных в СССР спецагентов. Едва сняв парашюты и разбившись на пары, агенты попадают в руки предупрежденной предателем охранки — но операцию надо доводить до завершения любой ценой.

«Над обрывом» гениального Чжана Имоу — фильм довольно увлекательный, сюжетно абсолютно штампованный и невыносимо прекрасный в каждой грани самого затертого штампа: всякую секунду из двух экранных часов хоть на обои ставь.
Для отечественного зрителя, особенно взрослого, кайф тройной: персонажи перемещаются на фоне старорусских, с ерами и ятями, вывесок, отличавших столицу белой эмиграции, разок едят борщ и омские сосиски (с неудовольствием), дают друг другу небольшие уроки русского на материале «Манифеста коммунистической партии», масса пасхалок отсылает не только к «Крестному отцу» или раннему Хичкоку, но и к «Подвигу разведчика», и редкий кадр обходится меньше чем полудесятком Глебов Жегловых с нетающим снегом на полях черных шляп.
Нуарная интрига нашпигована вполне гонконговскими перестрелками и погонями, при этом лихой шпионский триллер посвящен героям революции. Вообще «Над обрывом» смотрится как грандиозный гимн пусть закадровому, но явно заполняющему все остальное пространство лучезарному Советскому Союзу, только и гарантирующему, очевидно, рассвет, которого так ждут в фильме.
Как минимум трейлер посмотрите обязательно:

По следу неслучившегося Золотого века

«Чтение было счастьем: потому что очень интересно, круто и богато — что деталями, что смыслами. Приходилось каждые пять минут откладывать книжку на кошку и размышлять на тему: «Эх, а вот если бы не щемили так усердно, не разгоняли, не набегали с компрачикосовыми ножницами и колотушкой для добивания — какой разной, умной и цветущей была бы наша развлекательная литература, из которой вообще-то, как из гумуса, и растет литература высокая, а с нею и всякие необязательные штуки вроде интеллектуальной рефлексии, эмпатии и общественного договора о желательном будущем».
Так, в общем-то, читалась вся трилогия Караваева — беспрецедентная не только для нашей страны, но и для видимого мне мира, правда-правда. »

Написал в блоге на Livelib пару слов про замечательный проект Алексея Караваева «Как издавали фантастику в СССР».

Стране нужна бумага. Без очереди

«Скандал кипел метрах в двадцати от ворот школы. Заводилой выступала, вот уж от кого не ожидалось, Наташа, юная географичка, только из педа. Она костерила кого-то явно некрупного, судя по тому, что умудрялась заслонять его своей изящной до изумления фигуркой, время от времени гневно простирая длань в кожаной перчатке в сторону школы, пронзительно голубого неба и понурой второклашки с саночками. Компания акселератов из десятого «а», посмеиваясь, любовалась происходящим с безопасного расстояния.
— Здравствуйте, Наталья Викторовна, — сказала Галина Николаевна, подходя. — Что здесь, собственно… Так. Опять ты, Ибрагимов?
Ибрагимов стоял, как пионер-герой со стенда на втором этаже школы: глядя в снег, но с прямой спиной, расставив ноги и держа, будто на коромысле, весомые связки газет вместе со сменной обувью, а вдобавок пытаясь не уронить ремень сумки с плеча. Олимпийский Мишка на сумке многозначительно косился в сапоги, по-прежнему полурасстегнутые и нахватавшие с полведра снега каждый. На слова Галины Николаевны Ибрагимов не отреагировал.
— Здравствуйте, Галина Николаевна, — громко сказала Наташа, пылающая праведным гневом. — Полюбуйтесь, пожалуйста: пятиклассник, здоровый лоб, отбирает макулатуру у младших. Не стыдно, а?
— Та-ак, — протянула Галина Николаевна, бросив взгляд на бормочущую что-то второклашку. Потертые санки занимала перевязанная пачка журналов, глядя в небо странно знакомой оранжевой обложкой. В памяти снова, совсем уже невпопад, мелькнула утренняя фраза про танцульки. Галина Николаевна нахмурилась, по-настоящему свирепея, краем глаза зацепила акселератов, которые тут же, пряча лица, рванули к школе, и второклашку. Та всхлипнула и попыталась повторить то, что твердила, погромче. Писк утонул в грохоте Наташиного: «А много ли пионерской чести принесет тебе и твоему классу добытая таким образом победа?» — но Галина Николаевна, кажется, разобрала.
— Наталья Викторовна, секундочку, — велела она.
Дождалась неохотной паузы и уже вполне четко услышала:
— Он не отбирал. Он не отбирал.
— Ты хочешь сказать, он, — Галина Николаевна показала на Ибрагимова, — не отбирал у тебя макулатуру? А кто же тогда?
— Никто, — сказала второклашка. — Он сказал, меняться. Я не поняла. А он сказал, что у него больше, так что мне лучше будет, и весы достал, а потом его ругать начали. А он не отбира-ал.
Второклашка заревела в голос. Наташа растерянно посмотрела на нее, на Галину Николаевну, на Ибрагимова, оценила размеры пачек и спросила дрогнувшим голосом:
— Ибрагимов, ты правда… Просто поменяться хотел? Но зачем?
Ибрагимов смотрел на снег. Второклашка объяснила сквозь рев:
— Он сказал, что фанта-астика.
Наташа поспешно присела рядом с нею и то ли попыталась успокоить, то ли зарыдала вторым голосом. Галина Николаевна вполголоса спросила:
— А чего ты не объяснил-то нормально?
Ибрагимов дернул плечом и поинтересовался, не поднимая головы:
— А меня спросили?
Галина Николаевна повертела в руке свою макулатуру и сухо сказала:
— Ладно, иди уже. Звонок скоро.»

Мой рассказ «Стране нужна бумага» вошел в число 38 текстов современных писателей о жизни в Советском Союзе, составивших сборник Редакции Елены Шубиной «Без очереди».
Книга продолжает прекрасную серию, в которой уже вышли сборники «Москва: место встречи», «В Питере жить» и «Птичий рынок». Авторский состав опять ослепительно звездный (за моим, понятно, исключением): Алексей Сальников, Марина Степнова, Юрий Буйда, Людмила Улицкая, Евгений Водолазкин, Дмитрий Быков, Татьяна Толстая, Александр Генис, Денис Драгунский, Александр Кабаков, Роман Сенчин, Дмитрий Захаров, Евгения Некрасова. К каждому тексту Саша Николаенко нарисовала крутую картинку. Ну и вообще издание шикарное: ляссе, чуть увеличенный формат, бумага благородного оттенка, пахнет, как надо, все вот это.
Я пошел читать — и всем очень советую.

Мой «Фантом» с звездою белой на распластанном крыле

Стырю, чтобы не потерялся, камент из Youtube (к исполнению песенки про «Фантом» ансамблем 36-й мотострелковой бригады).

«Valentin Prigarin
1 год назад
Песня (вернее сказать, «песенка») «Мой Фантом» была написана курсантами первого курса Армавирского Высшего Военного Кразнознамённого училища лётчиков ПВО Страны (АВВАКУЛ) в 1966 году. Она была написана коллективом «авторов» состоящим из 4-5 человек : Сани Шаршавова, Сани Монякина, Кости Колядина, меня и, возможно, ещё кого-то – сейчас уже не вспомнить. «Песняк» был написан после отбоя в казарме между вторым и третьим этажами за полчаса и, в первоначальном виде, состоял из двух куплетов :
«Мы бежим по огненной земле.
Гермошлем, защелкнув на ходу
Мой «Фантом» с звездою белой, на распластанном крыле,
С рёвом набирает высоту.
Вижу дыма черную черту.
Мой сосед теряет высоту.
Подо мною Эдвард с Бобом пронеслись на встречу с богом.
Ноль семнадцать вижу на борту.»
И это было всё – больше ничего не было, единственные куплеты. Среди «писателей» было три гитариста-любителя – Саня Шаршавов, Саня Монякин и Костя Колядин, и они всё это быстро перекатали в американский рок-н-ролл, название которого я забыл, поэтому не смог сейчас найти его в Ю-Тьюбе – но первоначальная мелодия «песняка» была именно той. Кто придумал остальные куплеты, мы, бывшие полвека назад курсантами, уже вспомнить не смогли, хоть и пытались – слишком давняя история…
О теперешних попытках оживить «одряхлевшую память» и вспомнить как всё было вы можете прочитать здесь :
http://avvakul.ru/forum/viewtopic.php?f=28&t=378&start=19240

Если что неясно, могу объяснить, что т.н. «понинцы» — это наша курсантская рота (впоследствии ставшая авиационным полком этого же училища). Называлась она так по имени командира роты по кличке «Пони».
Форумный ник «Мао» — это Славка Моисеев, «Бублик» — Володя Бублейник, «Aviator 46» — Виталик Макаров,
«ВАГ» — Валерка Горячев, «Грек» — Мишка Гречишкин, «Ходжа» — Саид Насретдинов, а «510-й» — это я (училищная кличка «Ван»). Все в прошлом офицеры и лётчики-истребители. Это я к тому, что врать мы не собираемся – рассказали, как было. Честно говоря, никто не думал, что песняк будет иметь столь долгую жизнь. Ведь это не «высокая поэзия», ….да и не «поэзия» вообще, положа руку на сердце. Поэтому я был очень удивлён, когда через десяток лет услышал её в электричке – какая-то компания пела её под гитару. Спустя ещё пару десятков лет, читая Пелевина («Омон Ра», по-моему) я нашёл кусочек «песняка» и там. ЗдОрово, подумал – ещё кто-то помнит. Потом увидел эту песню уже по телеку, году в 2002 в исполнении «Чиж и К», в документальном фильме «Вьетнам, секрет победы», ТВЦ. Там был, кстати, неплохой видеоряд – без фальшивки. Что означает, что там показали фейсецы сбитых американцев и самолёты именно Вьетнамской войны: их истребители F-4 Фантом и F-105 Тандерчиф, их же штурмовики А-4 Скайхок, А-6 Интрудер и А-7 Корсар, а также наши истребители МиГ-17 и МиГ-21 – всё нормально.
А то в некоторых роликах есть даже МиГ-15, которых уже давно не было, МиГ-23 и даже МиГ-29, до появления которых было ещё очень далеко. Если уж делать видеоряд, то лучше использовать то, что там на самом деле летало – это просто справедливо.
Самый забойный ролик со стареньким МиГ-17 – вот этот : http://www.youtube.com/watch?v=-uhvr7AKS1M&feature=related
Из училищных «гитаристов» никто профессиональным так и не стал. За одним исключением – Александр «Маршалл», хотя он учился значительно позже нас – лет на пятнадцать. Этот случай мне запомнился, так как его отец – Виталий Павлович Миньков был непосредственно моим командиром эскадрильи с 1969 по 1972 год (когда я сам был уже лётчиком-инструктором). Он был не просто комэском, а лучшим комэском в мире.
А если уж песняк считается «народным», что ж, пусть… Мы, «армавирцы» выпуска 1969, доживающие свой век и разбросанные по всему миру – от Канады и Калифорнии до Хабаровска и Норвегии, не возражаем, а даже наоборот, очень приветствуем. И спасибо тем, кто эту песенку ещё исполняет. Но, если хотите, можно упомянуть, что автором слов был, прежде всего, Саня Шаршавов (на одиночном фото), хотя придумывали её вместе человек четыре, как я уже рассказывал. Но Саня сразу после выпуска (марте 1970-го) погиб на перехватчике Су-9 на Севере – его нашли в Баренцевом море только через несколько недель после катастрофы – а в наш полк сообщили шифровкой. Отличный был парень.
Так что пусть уж будет автором он. И в память о нём, да и по праву….»

Фото с сайта выпускников АВВАКУЛ

Следопыт, или На берегах истории

Пришла моя прелесть: «Назовем его «Всемирный следопыт»», великолепный третий том грандиозной серии Алексея Караваева «Как издавали фантастику в СССР». На второй том я в свое время публиковал рецензию — и сейчас, поди, не удержусь, когда прочитаю. А пока листаю и предвкушаю.
Фото роскоши под катом

Continue reading

Курск без оглядки

Нечаянно вспомнил замечательную прошлогоднюю поездку в Курск. Встречи были душевными, разговоры про книжки — прекрасными, а потом великий поэт Максим Амелин показал нам памятные, в том числе в связи с литературой, места родного города — и это было страшно интересно, страшно поучительно — ну и малость просто страшно.
Вот три таких места.

Дом Казимира Малевича

Малевич с семьей жил в Курске с 1896 по 1907 год, работал чертежником на железной дороге, организовал художественный кружок, женился. Точным его адресом власти не интересовались до тех пор, пока лет пять назад не начали сносить развалины дома 17 по ул. Почтовой, немедленно опознанного общественностью как резиденция Малевича.

Тут же выяснилось, что жили Малевичи по соседству, в доме №13. Первый дом сносить не стали, прикрыли щитом с картинкой, потом сдали в аренду, чтобы инвестор все отремонтировал. Для второго сделали табличку, но на обшарпанную стену вешать не решились.

Дом Даниила Хармса и Александра Введенского

Отправленные в ссылку после ареста в декабре 1931 года обэриуты полгода снимали здесь квартиру. Таблички и иных памятных знаков на доме нет. Тут живут до сих пор — примерно как летом 1932 года.

Участок Ромена Гари

Пустырь на месте часовой мастерской, в квартире при которой, по словам Максима, в детстве два года провел внук часовщика Роман Кацев, позднее дважды Гонкуровский лауреат Ромен Гари.

Мастерскую снесли, а построить что-нибудь на ее месте не вышло — рядом оборонительный ров, засыпанный еще при Екатерине, но все равно заставляющий любые строения плыть и трескаться. Таблички и вообще внятных упоминаний Гари в литературной истории Курска нет. А упоминания курской часовой мастерской в книгах Гари, понятно, есть.

По-немецки цацки-пецки

В ленте со сдержанной гордостью рассуждают о том, что на фоне новых зачисток мировой литературы от нетолерантных цисгендерных грубостей мы можем остаться последним островком Правды и Аутентики.
Доооо, думаю я себе, только литературная традиция, в которой в Волдемора впихивают Воланда, песенка «Я поплыл, друзья помогут» переводится как «Неплохо бы сиротинке всех буржуев перебить», а в школьной хрестоматии у Гайдара отрезаются последние строки рассказа («которая зовется Советской страной»), и способна обеспечить Новую Правду и Новую Веру.

И, кстати, совершенно чудесная история вышла с повестью Аркадия и Бориса Стругацких «Отель «У погибшего альпиниста»».
Она была задумана как еще одна, вслед за Дюрренматтом, отходная детективному жанру и первая попытка АБС написать Ultimate детектив (вторая была предпринята через несколько лет в рамках неслучившегося (к сожалению или к счастью) братского кроссовер-проекта, который в восемь рук предполагали соорудить фантасты Стругацкие и детективщики братья Вайнеры, — в итоге Вайнеры соскочили, Стругацкие написали «Отягощенных злом», а С. Ярославцев – «Дьявола среди людей»).
Итог сами авторы невзлюбили — в основном из-за того, что вынуждены были ради публикации вносить дебильные правки, меняя гангстеров на неонацистов и т.д. Повесть, тем не менее, получилась отличной и лично мною нежно любимой. А вынужденная саморедактура расцвечивала текст самым причудливым образом.
Жемчужиной стала, безусловно, сцена вечеринки, на которой все гости ужираются в хлам до полной невменяемости, прихлебывая исключительно кофе и соки. Потому что отдельной книжкой повесть вышла в «Детлите», став и первой жертвой, и первой ракетой не объявленной еще антиалкогольной кампании.
Такой рекламы растормаживающим свойствам морсиков, соков и кофе не делал, кажется, никто.

Последние фантасты СССР

24 июня

За неделю до 95-летия (на год пережив сына, бывшего вице-спикера Госдумы и видного предпринимателя) умер Зиновий Юрьев — уникальный для советской фантастики мастер политического памфлетного триллера и заостренного философского сюжета. «Полную переделку» в детстве я перечитывал раз семь.
Светлая память.

3 июля

Вот теперь, кажется, эпоха кончилась совсем. На 99-м году жизни умер классик советской фантастики, писатель, журналист, фронтовик, соавтор «Экипажа «Меконга»» и «Ура, сына Шама», автор «Румянцевского сквера» Евгений Войскунский.
Светлая память.