И чтобы два раза не вставать с Тарантиной-то — выскажусь.
Классный фильм — но ровно со сцены в кабаке (с начала игры в «угадай, кто я»). То есть с 40-й примерно минуты. До того фильм как-то зыбок и клонится то в «Большую прогулку», то в советскую партизанщину с алистермаклинщиной. К тому же непонятно, почему все фашисты как из советских же фронтовых киносборников или из фильма «Радуга»: хохочут и мечут младенцев в огонь. Кабак делает внятным: это ж Тарантино. Тот самый, раннего разлива. Так что по-простому не будет, будет по живому, со смехуечками и наповал.
Категорически рекомендую.
Tag Archives: рецензии
«Милые кости»
(The Lovely Bones)
Сдержанно прекрасная (во многих смыслах) и трогательная, при этом почти несопливая мелодрама, несмотря на просчитанность, жесткость и подчеркнутую вторичность сюжета: 14-летняя девочка следит с небес, как родители и родственники пытаются привыкнуть к потере — а заодно найти убившего девочку маньяка (привет от «Привидения», «Куда приводят мечты» и особенно — «Страшил» самого Джексона). Ну и багаж, наработанный «Властелином колец», тоже без действия не завалялся: иногда главная героиня, очень славная, кстати, дает натурального Фродо. Запредельный бюджет фильма потрачен с умом и вкусом, но нарочито в глаза не бросается — хотя половину кадриков можно смело скриншотить и вешать на стеночку. В прокате, боюсь, фильм провалится — разве что имя славное героя-постановщика на пару с мощной дистрибуцией сыграют. В любом случае смотреть, по-моему, надо.
«Рам-рам»
Сергей Костин
Нелегал СВР Пако Аррайя вынужден отвлечься от тихой жизни трудолюбивого американского миллионера, чтобы выполнить очередное задание Москвы. На сей раз почти личное: надо понять, кто и зачем убил в Дели давнего друга Пако, тоже шпиона, давно, правда, ушедшего из конторы и перебравшегося в Израиль — видимо, под крыло «Моссада». Который, понятно, тоже не прочь узнать, что случилось на гостеприимной индийской земле. Аррайя привычно врет жене, что поехал протаптывать очередной маршрут для клиентов элитной туркомпании, сдает в сейф кровавой гэбни представительские часы за пол-ляма, вооружается фальшивым еврейским паспортом с фальшивой еврейской женой — и летит в Дели. Где много-много туристов, гашиша, нищих, колдунов, коровьих лепешек, чокнутых водителей, сикхских экстремистов, а также разнообразных пройдох и шпионов.
Первый текст про Пако Аррайя привел меня в восторг. Напомню, что дебютные книжки, подписанные чудовищным псевдонимом «Николай Еремеев-Высочин», три года назад вышли стандартным тиражом в «Эксмо» под восторги немногочисленных критиков и равнодушие широкой публики — и сгинули в стоках. Поклонники страдали недолго: автора подобрало издательство «Популярная литература», позиционирующее себя как мастера превращать в бестселлеры даже монографии об истреблении чесоточного клеща на утконосах среднего возраста. Рука мастера сыграла традиционно: сперва издатель перевыпустил ранний роман. К сожалению, не шедевральную «Афганскую бессонницу», а квеловатое «Бог не звонит по мобильному» — зато поменял название с претенциозного на никакое («В Париж на выходные», что ли), автором назначил самого героя (натурально, Пако Аррайю), а на обложке нарисовал чуть ли не Хемфри Богарта. Когда эта книга, как и ожидалось, прошла мимо рынка, читатель дождался наконец новья – исключения ради выпущенного уже под настоящим именем и даже с портретом автора, журналиста и главного редактора телеканала «Звезда», к фантастическому полному тезке отношения не имеющего.
«Рам-рам» — очень интересная и очень показательная книга.
Интересная – потому что класс и принципы автора никуда не делись. «Рам-рам» — все тот же детектив, психологический триллер, путеводитель и этнографический кондуит в одном флаконе (и восклицательные знаки, шайтан их задери, так и торчат в каждой третьей фразе). Костин ведет детективную интригу обстоятельно и очень достоверно, сюжет отталкивается не от литературно-киношных, а от вполне жизненно-бытовых шаблонов, что само по себе редкость, а герой спокоен, смышлен и дико обаятелен, что редкость вдвойне.
Показательная – потому что последний роман существенно отличается от первых некоторой попсовостью. В смысле: герой уже не переживает экзистенциальную драму, не терзается неуместностью гэбэшных полковничьих погон на плечах честного американского бизнесмена, не ищет способов сохранить верность и жене, и обеим родинам. И динамика роста женского поголовья впечатляет: в первом романе дам не было вообще (флэшбеки не считаем), во втором присутствие роковой красотки добавляло герою терзаний, зато в третьем тетенек две, обе хороши и к герою неравнодушны – ну и Аррайя дает натурального Трэвиса МакГи (это такой герой популярного полвека назад «цветного» детективного цикла, который (герой, не цикл) в каждой книге не только истреблял злодеев, но и половым методом излечивал несчастную красотку от давней психотравмы).
Званию популярной литературы надо соответствовать.
Дождаться бы четвертого романа – про приключения Аррайи в Югославии. А трех-четырех тетенек мы как-нибудь переживем.
«Хедлайнеры»
Александр Кушнир
Музыканты «Машины времени» сменили сценическую статуарность на бурное шевеление в 1976 году в Таллине, изучив 8-миллиметровый ролик Джимми Хендрикса (искусство в массы нес местный житель, который снимал ручной камерой экран ловившего Финляндию телевизора, одновременно записывая звук на бобину – и потом воспроизводил это дело высоким гостям, ловко синхронизуя включение проектора и магнитофона).
Будущий продюсер «Мумий Тролля» Леонид Бурлаков ради раскрутки школьного приятеля продал крупнейший во Владике магазин пластинок и заложил квартиру («и одолжил немного у мамы и бабушки»). Потом свой дом продал и Илья Лагутенко.
Подготовку к знакомству с Земфирой Бурлаков начал с изучения Корана.
Максим Фадеев победил в одной из первых Юрмал (как солист), а потом зарабатывал на жизнь подпевкой Валерия Леонтьева.
Глюкоза поет зацифрованным голосом фадеевской жены Натальи — а в черновом варианте Глюкоза вообще была пареньком с голосом самого Фадеева.
Наутилосовский «Титаник» записывался с перерывами на визиты бандюков, разруливавших конфликт двух руководителей студии (жена одного спала с другим, тот придумал решить проблему братвой).
Илья Кормильцев на предпоследнем этапе жизни больше всего сожалел о том, что не подсел на дурь пятнадцатью годами раньше.
Это так, навскидку несколько фактиков из толстой книги, которая такими фактиками утыкана.
Александр Кушнир знаменит как автор не то что этапных, но просто закрывающих (да простит меня Троицкий) весь советский рок-андеграунд книг «Золотое подполье» (альманах рок-самиздата) и «100 магнитоальбомов советского рока». Другая его ипостась, пиарщика крупнейших музыкальных проектов нового века, мне менее интересна. Я не слушаю актуальную музыку, пропагандируемую тем более. А Кушнир ведь занимался совсем шайтанскими вещами вроде братьев Грим или Кати Лель – а если брался за толковую некогда группу, то она тут же вырождала какую-нибудь «Сестру Хаос» или «Яблокитай». Соответственно, «Хедлайнеры» прошли мимо меня и прилипли к руке благодаря случайной распродаже.
Оказалось крайне интересно.
И фактуры до фигища, и совсем другой мир открывается, наглый, плоский и трогательный – в котором убивают за очередь выхода на сцену, в котором непрерывно врут друг другу, при этом всерьез считая предательством только швырок на деньги, в котором кичатся своим непрофессионализмом, несамостоятельностью и абсолютной привязанностью к абсолютной фигне (вроде какой-нибудь группы Kula Shaker, ссылки на которую проходят сквозь весь текст – а я, дурак, про нее и не слышал ни разу), в котором строят шикарную мину при отвратительной игре — и страшно удивляются, когда мина срабатывает, в котором все непременно расцапываются со всеми. И никто ничего не стесняется.
И автор, конечно, не стесняется рассказывать, как дурил, развращал и скупал музыкальных критиков из газет (а те и рады). Рассказывать таким специальным языком, который я раньше встречал только в ильфпетровских пародиях, а теперь встречаю везде. Речь не о классической запутке с «одел-надел» или «из ниоткуда – ниоткуда», и не об умении лицезреть объекты, заведомо лиц не имеющие. Речь о конструкциях типа «Ни сном, ни духом я не догадывался, что это были только цветочки», ««Гитару мне, гитару», — читалось по диагонали в его любознательных зрачках», «Глазами сегодняшнего дня становится заметно» или «В процессе тура Лагутенко набрал неплохую форму спикера, сопровождая свои ответы вдохновенной мифологией».
Зато все почти без придыхания, все почти по-честному. И ведь интересно — без дураков. А с дураками еще интересней.
Сегодня самый лучший день.
«Мой старший брат Иешуа»
Андрей Лазарчук
Сильная разочаровывающая книга. Роскошный арбалет, но мы вообще-то за микроскопом приходили.
Христианство началось как дворцовый переворот, Иешуа был принцем в изгнании, апостолы – полевыми командирами, Пилат – туповатым взяточником, Варавва – великим проповедником, а Ирод – великим царем, ну и так далее по всем героям и событиям. Все логично, убедительно и вполне правдоподобно.
Мог получиться роскошный роман – и пару раз Лазарчук показал, насколько роскошный. Увы, то ли автора слишком захватило желание сказать «нэ так всо было» по максимальному количеству пунктов, то ли он, начав первую страницу сдержанной мистификацией, решил из заданной тональности не выходить – но в итоге Радзинский пожрал Булгакова. Лазарчук мощно проворошил и переосмыслил источники, все для себя понял – но не стал писать роман. Он написал довольно большой качественно беллетризованный синопсис, в котором много фактов, подробностей, пересказов, перечислений, объяснений, толкований внутренней логики событий, происходивших два тысячелетия назад в Галилеях-Иудеях – но слишком мало сцен, диалогов и экшна, показанного глазами героев.
Десятилистовой-с-гаком синопсис легко можно было развернуть во вполне офигенную многофигурную эпопею, бьющую по глазам, нервам и душам читателя – и Лазарчук ближе к финалу показал, что делать это он умеет по-прежнему (тайная вечеря, которая на самом деле была запоздавшим совещанием отчаянного генштаба – и дальнейшее рубилово-гасилово). Увы, ему это, похоже, не очень интересно. А мне как читателю, увы, было не очень интересно изучать краткий альтернативный курс христианства (хотя интонация горькой гордости выдержана, конечно, кто спорит) или хитросплетения фирменных лазарчуковских ходов (порча, наводимая на славного человека великой целью, месть мимо кассы, украденная победа и т.д.), нанесенные на бумагу не по-лазарчуковски небрежным пунктиром.
Быть может, я не слишком укоренен в материале, чтобы словить все кайфы и восторги от того, как ловко и ладно автор опрокидывает и выворачивает наизнанку христианские мифы. Но мне представляется, что в последние две тысячи лет удивить кого-то новой трактовкой этих мифов не слишком просто. Вот оттолкнуться от них в литературно-художественных целях – это было бы уместно и актуально.
Автор решил иначе.
«Первый отряд»
Образцовый пример идеи, которая выше воплощения — тот самый Beatles, который лучше слушать в насвистывании Рабиновича.
«Первый отряд» очень хорош в пересказе. Практически в любом — и любой степени подробности. «Убитые пионеры-герои вступают в бой с фашистской нечистью, восставшей со дна Чудского озера» — интригует. «Леня, Валя, Марат и Зина вернутся с того света, чтобы помочь Красной Армии» — пробивает. «В этом шкафу ты найдешь все, что тебе нужно, говорит генерал. Она такая открывает шкафчик, а там пионерский галстук и катана с привязанной фигуркой медвежонка» — вообще класс.
А смотреть иногда странно (например, когда до боли знакомые актеры в мокьюментарных вставках изображают из себя фронтовиков и психиатров), зачастую неловко (эстетика анимэ слишком сближает пионеров с медсестрами, стюардессами, сантехниками и прочими героями совсем иного жанра), но в основном скучно — хоть, к счастью, и почти не стыдно.
Но смысла особого в этом нет.
Пересказ интереснее.
Лучше бы ребята ограничились минутным роликом.
«Жизнь моя, иль ты приснилась мне…»
Владимир Богомолов
Свой главный роман Богомолов писал долго, написал много – больше 400 страниц книжного издания (даже если не считать часть «В кригере», сформованную в отдельную повесть), но это в лучшем случае пятая часть задуманного – судя по пунктирности повествования, многочисленным повторам и загроможденности текста. Впрочем, явно подлежавшая вычистке загроможденность (описаниями и, конечно, документами, собранными и додуманными с привычным мастерством) не мешает очень легкому слогу и внятности изложения – я давно так быстро не читал. А повторы, вернее, рефрены, главным из которых является «За что?», являются вполне осознанным и почти структурообразующим приемом.
Текст производит довольно странное впечатление. Льва видно по когтям, но автору уже неинтересны когти, которыми на гранит вечности были нанесены «Иван» и «Момент истины». «Жизнь моя…» наследует больше «Зосе» (хоть нарочито грубей и желчней). С этим связана лично моя проблема восприятия текста.
Богомолов – это мастер психологии действия, причем и действие, и психология уникальны, а рассказчик конгениален герою, потому что явно умеет и качать маятник вразножку, и уверенно высчитывать в своем собеседнике одного из трех тысяч нелично знакомых диверсантов (не только по выпуклости противокозелка, но и по манере вести дискуссию) – и, соответственно, определять, что выгоднее не только тактически, но и стратегически (для общей победы) – валить собеседника на месте или дробить ему коленные суставы.
Что умеют герой и автор «Жизни моей…», не совсем понятно, потому что им обоим интересна только психология рефлексии, а действие побоку. В течение почти всего текста автор предпочитает показывать героя – настоящего героя, старлея Федотова, пацаном ушедшего на войну и «тянувшего Отечку» три года, издырявленного, невинного, многоопытного, наивного фронтового разведчика и доверчивого щенка – в момент подготовки к чему-то главному (сражению, операции, учениям, зимовке) или в пост-режиме, когда все уже кончилось. Действие в лучшем случае упоминается (вроде «я тоже получил пулю в предплечье и провалялся в госпитале два месяца»). Чрезмерно подробно прописаны только бытовая и лирическая линии – именно что с повторами и многопудовыми отвлечениями. В результате читатель верит, конечно, но не видит, почему герой не сопляк-ванька-взводный, а опытный и умелый ротный командир, которого никак нельзя унижать и ставить на четыре кости.
Между тем, вся книга посвящена тому, как умелых ротных командиров и комполка, лейтенантов и генералов, пацанов и стариков ставят на четыре кости и унижают – не всегда умело, но всегда грубо и расчетливо. Унижают другие лейтенанты и генералы, штабисты, особисты, кадровики, очаровательные девушки и измученные лахудры – все. «Только так бесполезно, так зло и ненужно опустили их» – просто потому, что так работает система.
Досадно, что как раз про это и без Богомолова написано множество книг.
И про страдания юного лейтенанта по теплому женскому тоже написано множество книг – в том числе и Богомоловым, причем сильно тоньше, лаконичней и вернее (см. ту же «Зосю» и главки «Момента истины» про замкоменданта Аникушина).
Только ближе к финалу опубликованных фрагментов я остро пожалел, что «Жизнь моя…» осталась недописанной. Потому что чукотская, самая бессмысленная и беспощадная, часть жизни старлея Федотова все-таки впечатления дежавю не производит – не помню я литературно обоснованных аналогов. Потому что очень сильно изложена история подготовки и проведения учений, в рамках которых изможденные холодом, болезнями и подножным сбором угля солдатики должны продемонстрировать лихое отражение американского наступления с Аляски. Потому что совсем убойное, неожиданное и издевательски точное у этой истории завершение – а сцена с лайками меня просто накрыла.
«Жизнь моя, иль ты приснилась мне…» могла стать великим романом о судьбе, смысле жизни и справедливости. Этого романа не будет никогда. Мне очень жаль.
«Пророк»
(Un prophète)
Гран-при Каннского фестиваля, супертрадиционная история очередного Маленького Цезаря, вырастающего из тихого и вполне обреченного полугопника-получмошника в перспективного крестного отца (с поправкой на мусульманское происхождение) — и просто довольно сильный и хороший фильм. Первый, по-моему, фильм про зэков, который я посмотрел с удовольствием (хотя вру, забыл про Шоушенк и первый сезон «Побега из тюрьмы»). Спасибо не только внятному сюжету и грамотному кастингу — но и впечатляющему, при этом ненавязчивому сплаву натурализма (да, при детях не смотреть и не слушать) с символизмом.
Рекомендую.
«Хирургическое вмешательство»
Ольга Онойко
Ольга Онойко – пригожая дивчина, обладатель улыбки отличницы, премии «Дебют» и награды Еврокона, а заодно главная соискательница звания спасительницы русской фантастики и чуть ли не литературы. Я проверять главность не собирался, меня заставили – конкретно товарищи vad_nes и twincat. А последний, не мудрствуя, подарил заглавную книжку, за которую Онойко и получила премии и славу.
Отчитываюсь.
Если очень коротко, то так: книга неплохая, очень сырая, с искрами и блохами. Автор способный, может стать большим сочинителем, а может улететь на пойманной звезде в многотиражные, но смрадные топи грандмастерства.
Ольгу Онойко выручает несомненные талант с фантазией, а подрубает необученность и инфантилизм, распахивающие пасти на всех повествовательных уровнях. Композиция рыхлая, первые две трети сюжет раскачивается в разные стороны, толком не трогаясь с места (по Москве бродят тихие шаманы и грубые жрецы, чморящие своих богов, боги ищут спасения), наконец получает внешний толчок (а! оказывается, уже два года, как надо выручать несколько тыщ беженцев из параллельного пространства, которые ввалились в Россию через загадочную дырку, а заодно ушибленных этой дыркой россиян), быстро бежит к боевой кульминации, которая на ходу переодевается в кульминацию этическую и завершается самым ожиданным образом. Всякий раз, когда сюжет выходит на многообещающую (расставленные по стране памятники Победы – это кумирни бога войны, обеспечивающие выживание и обороноспособность страны), мистико-конспирологическую (главный жрец помянутого бога по номенклатуре является замминстра обороны) или просто традиционную (от необходимости спасти несчастных провинциалов, убиваемых не водкой с раком, а потусторонним вмешательством – и до очевидного стремления мастеров потусторонних дел слипнуться в разновозрастный любовный многоугольник) возможность развития, автор делает шаг назад и пинками гонит героев в однажды выбранную сторону, в которой «Понедельник начинается в субботу» скрещивается с «Альтистом Даниловым».
И это был бы любопытный симбиоз, кабы не язык автора. Стругацкие с Орловым писать, мягко говоря, умели. А Онойко не то чтобы не умеет – она, похоже, искренне не понимает губительность сочетания отчаянных красивостей («Свежее утро проглядывало за белизной облачных рушников») с заскорузлыми штампами. То есть с одной стороны, читателю комфортно знать, что коли фраза начинается словами «схватился, как», то непременно завершится «утопающий за соломинку» — да и с прочей идиоматикой (лелеял коварный замысел, скрючиться в три погибели, все вернется на круги своя) автор баловаться не будет. С другой стороны, авторские ремарки типа «Щелчок мышью произвел эффект разорвавшейся бомбы. Аспирант выпучил глаза и уронил челюсть. В крайнем справа столбце таблицы шли пояснения… которые заставили Даниля заподозрить, что он добрался уже до галлюцинаций посложнее» заставляют заподозрить в Ольге Онойко пристрастие к каким-то очень уж малоэффектным бомбам.
Фразы «Это было так отвратительно похоже на счастливый визг, что, скорее всего, им и являлось», «Даниль оптимистично его поприветствовал и направился вместе с любопытствующим инспектором в таинственный флигель» или «Никак не влияла, а порой даже влияла положительно» вполне уместны на сайте proza.ru, а не в лауреатской книжке.
А еще несколько цитат я просто выписал. На память.
«Дед, точно в детстве, позвал его к себе, и ученик почти что стал им».
«Манипуляции с температурой ему были не сложнее, чем с ложкой и вилкой».
«Обнаружил себя сидящим на берегу, наполовину в воде».
«Мужик-то был молодой, едва под тридцать, но вот как юноша он успел постареть».
При этом диалоги, на которых прокалывается большинство даже вполне маститых авторов, у Онойко вполне естественны и даже хороши.
Многое можно списать на нередактированность, многое (как отчаянно педерастическое восприятие одного главного героя другим главным героем или идущие почти подряд эпитеты «неописуемо», «непредставимо» и «невероятно») — на пол автора. Наверно, поэтому ей и интересней писать не про лютость побед и любовных многоугольников, а про летящие по ветру вдоль полыхающих мечей волосы юного мускулистого бога.
Трагедия (или, как умело говорил один бывший президент, не трагедия, конечно, а беда) в том, что «Хирургическое вмешательство» на самом деле – совсем не дебют, а третий или четвертый роман автора, публиковавшегося до недавних пор под мужским псевдонимом. То есть на попервость уже фиг сошлешься.
Впрочем, Ольге всего 25 лет. Захочет – научится, не захочет – все равно соберет свою долю любителей мускулистых волос, летящих по ветру вдоль мечей.
В любом случае, меня в этой доле, пожалуйста, не ищите.
«Райская машина»
Михаил Успенский
Михаил Успенский всегда был бешено эрудированным и неудержимо остроумным автором. Это и перекашивало его репутацию. Слишком многие считали (и до сих пор считают) красноярского автора мастеровитым начетчиком, который ловко, но бездумно жонглирует аллюзиями, смешивая Проппа с Барковым, Борхеса с Доценко, а путь самурая с очередью в гастроном. Впрочем, велик и отряд читателей (ничтожную часть которых составляю я, ничтожный), который видит в Успенском глыбу и производителя близки к совершенству многосмысловых конструкций, в которых под взбитыми сливками незатейливых аркад прячутся не только курага с черносливом, но и чили с прочими гондурасами.
Отряд последние годы находится в заметном унынии, поскольку постжихарские романы Успенского (в том числе соавторский марш) слишком старательно работают на версию антагонистов. «Райская машина» боевых пионеров не сильно утешит.
То есть мир не без добрых новостей: Успенский по-прежнему умен, остроумен и зол, по-прежнему наблюдателен и по-прежнему умеет придумывать щемящие концовки. Ну и рифмованные строчки, свои и чужие, глумливые и тоскливые, ложатся в ткань как надо. И уж в любом случае «Райская машина» внятней и четче предыдущей работы про три холма на краю, на которую, честно говоря, все-таки сильно похожа – и настроением, и подходом к сюжету. В этом, похоже, и засада.
«Райская машина» слишком уж проста. Фабула, по большому счету, сводится к удачному образу, придуманному Успенским: дошедший до Китая римский легионер возвращается в родимый дом, который за сорок лет, оказывается, превратился в бред на колесиках: боги свергнуты, все исповедуют провинциальную ересь, вырезая упрямцев, и легко отмахиваются от тени во весь северный горизонт. Герой романа не Вселенную покорял, а ховался от кровавого режима на таежном хайтековском хуторе, блаженно променяв радио с интернетом на младогегельянцев с Плутархами. А когда вернулся, обнаружил, что мир выстроился в очередь на тот свет, деятельно вырезая наглецов, которые норовят без очереди. И вот он ходит, удивляется, пытается объяснить, получает по башке и сожалеет о затянувшейся попытке к бегству.
Не то плохо, что на похожую фабулу нанизывали сюжет несколько тыщ авторов, от Гомера с Вольтером до Свифта с Холдманом (ключик к сюжету, который я не сдам, использовался чуть реже, но тоже затерся основательно). Плохо, что интрига «Райской машины» исчерпывается главе так к третьей, обессмысливая и авторские намеки, и ружья по стенам, и возвратно-поступательную композицию (каждая глава бьется на две части, действие первой происходит в настоящем продолженном времени, вторая представляет собой хронику таежного бытования). Читать, это, конечно, не мешает, стиль и слог Успенского остается завидным, хохмы в ассортименте, как и горькая усмешка с общеобразовательным аспектом, а некоторые самоповторы (боевые старушки, странные квартиры, гордый тат) трактуются как такой подмиг посвященным – но все равно кульминация производит легкое впечатление обмана: в смысле, а где фокус-то?
Впрочем, фокуса никто не обещал. Обещали рай. Его и дали.
Теперь не жалуйтесь.
