Сайт «Лаборатория фантастики» рассказал всю правду об авторе «Школы мудрых правителей или Истории Королятника» Павле Калмыкове.
http://fantlab.ru/autor5000
Это, кстати, тоже правда: «В ближайшее время ожидается переиздание «Школы мудрых правителей», а кроме того, выйдут две новые повести автора, с фрагментами из которых можно познакомиться в сети.»
«Владимир Михайлов – старейший и тишайший фантаст, более многих имеющий право рассуждать о войне, мире и ксенофобии (несколько лет разминировал послевоенные прибалтийские леса). «Капитан Ульдемир» был силен и свеж, и не только для 70-х – что доказывается упорным клонированием сюжета молодыми авторами. Да и прочие довольно лиричные повести, если приноровиться к многословному стилю, выглядели очень симпатичными, как и памфлетный «Вариант И» (по понятным причинам). Дальше стало хуже, книги нового века читать тяжело и совсем необязательно, хотя вроде бы все при них – все динамично, рассудительно, кружевно и с легкой усмешкой.»
Это я написал пару месяцев назад в отзыве на сборники «Убить Чужого»-«Спасти Чужого».
Вроде отрекаться не от чего, но все равно немножко стыдно.
Ладно, еще пару слов.
Удивительно, что человек с таким боевым прошлым (насаждение советской власти в Прибалтике было предприятием немногим веселее саперских штудий) всю жизнь сохранял такое ироничное спокойствие — и в жизни, и в книгах. Еще удивительное, что именно в этой стилистике были написаны как минимум две книги, перепахавшие очень многих отечественных авторов.
Много ли удастся в течение полуминуты насчитать книг, построенных на переброске представителей разнообразных времен и народов, от пещерного человека до шарфюрера, в одинаково неведомое место-время? Штук двадцать, правильно — начиная с «Града обреченного» Стругацких. Но начинать надо с Михайлова, который еще в 1976 году умудрился опубликовать повесть с таким сюжетом, с представителем вермахта в качестве одного из не самых отрицательных героев, да и еще с библейской строкой в названии. Эта традиция прошла через все повести цикла «Капитан Ульдемир». И одну из таких строк, «Тогда придите и рассудим», можно считать девизом Владимира Михайлова.
А много ли удастся насчитать книг, построенных на принятии россиянами не самого распространенного исповедания — например, ислама? Тоже штук пять наберется. И начинать следует тоже с Михайлова (если не считать давней лютой и счастливо забытой юморески Михаила Успенского про аятоллу всея Руси), который, в отличие от последователей, не глумился, а набрасывал на острый сюжет добросовестные обоснования.
Этим стремлением разобраться и указать выход отличались и приключенческие, и космонавтские, и самые лиричные и горькие повести Михайлова, в том числе «Дверь с той стороны» и «Стебелек и два листа» — не говоря уж о мемуарах, что по нынешним временам вообще дикость.
Вот этого — спокойствия, иронии и рассудительности при остром сюжете — очень не хватает современной литературе.
Теперь не будет хватать совсем отчаянно.
Светлая память, Владимир Дмитриевич.
Ант Скаландис
По ходу чтения 700-страничного тома я пух от раздражения, возмущения и злобы и успокаивался только одним соображением. Я предвкушал, как спокойно и аргументированно объясню всем, кому интересно, что принципиальные и где-то даже возведенные в культ непрофессионализм и инфантильность (Скаландис ими кичится) делают совершенно гнилым и жалким конечный продукт — при высоченном качестве исходников и несомненном трудолюбии автора. Я собирался напомнить, что литературная биография — это не совсем новеллизация телепередачи Первого канала о том, как интенсивно сожительствовал, много пил и трудно умирал известный писатель-актер-спортсмен. Я готовился объяснять на пальцах, что биографу глупо и даже подло объявлять: «А вот об этом эпизоде, сломавшем жизнь героя, мы умолчим», — и, цитируя документы, выбрасывать из них куски со словами «дальше следует совершенно несправедливый фрагмент, приводить который нет смысла» — и раз за разом заменять красивую грамотную речь очевидцев собственными стилизациями под «Огонек» времен Коротича (впрочем, это не стилизации — Скаландис до сих пор живет тем временем и тем стилем). Более того, я намеревался строго указать, насколько уровень текста Скаландиса по всем параметрам уступает уровню текста не только Стругацких, но практически всех процитированных писателей, врачей и собутыльников АБС — и в рамках этого указания собирался всласть и с выдумкой наприводить кусочков из Скаландиса. Предлагая, например, всем желающим догадаться, какой тезис должен последовать за скорбным предложением: «После смерти мужа она вообще не хотела жить, вплоть до того, что готова была выброситься с балкона» (я даже подсказал бы, что следующее предложение начинается с союза «А»).
А вот сейчас дочитал — и передумал. Потому что Скаландис все сделал за меня. На последних страницах книги он дал слово Андрею Измайлову, который рассказал:
«…Какой-то молодой человек принес тяжеленную рукопись, а БН — технарь, он так не может: «Я не читал, но скажу», и он прочел, через две недели возвращает со словами: «Проделана большая работа». Молодой и так, и так: «Ну а вот это? А вот то?..» «Я же говорю: «Проделана большая работа». И все.»
Поэтому смысл, уровень и значение книги Антона Скаландиса я могу прокомментировать тремя словами.
Проделана большая работа.
И все.
С другой стороны, в той же «Комсомолке» кусочек из новой книги Виктора Пелевина — правда, предельно дурацкий, но тут уж не газета виновата.
http://kp.ru/daily/24164/377426/
Владислав Крапивин
В детстве повести Крапивина были надеждой, отрадой и в некотором смысле смыслом, наполнявшим жизнь от очередной госпитализации до очередной выписки – или там от января до февраля, когда, ура-ура, придет второй номер «Пионера» с продолжением «Журавленка и молний». При этом лет пять, а то и семь свердловский командор был просто единственным светом в окошке и главным авторитетом. К сожалению или счастью, не поведенческим (то есть в паруса и шпаги я так и не ударился, хоть выучил все паруса и выпилил из оргалита шверт человеческого роста, безнадежно загромоздивший наш балкон на те самые пять-семь лет, а учителям хамил не по крапивинским выверенным лекалам, а в рамках собственных диковинных представлений, отшлифованных обстоятельствами места и времени). Но литературно-художественным – безусловно: Конецкий и Богомолов появились в активной библиотеке классу к восьмому, а Стругацкие со всякими иностранцами и того позже. А «Колыбельную» и «Голубятню» я перечитывал несколько раз в год. Чудо, что столь затяжное увлечение не сказалось на моем собственном стиле – впрочем, от любимого крапивинского вводного подытоживания «а главное» я не избавлюсь, похоже, никогда.
В любом случае, я считал и считаю себя обязанным Крапивину довольно многим, с презрением отношусь к массовым попыткам обнаружить в нем совок, сопли да педофилию, и считаю своим долгом покупать и прочитывать все новые книги любимого детского автора. Честно говоря, последние 15 лет это было довольно тягостной процедурой. Дальше
Свежая «Афиша» сделала гвоздем номера блок «Русская фантастика». Состоит из текста критика Данилкина, быстро съезжающего в очередное признание в запоздалой любви к писателю Вячеславу Рыбакову, а также из фотосессии главных российских фантастов, загримированных под героев НФ-фильмов 70-х. Успенский, Лазарчук и Лукин в блестящих плечистых жилетах из передачи «Этот фантастический мир» в компании бабетт с роботами вертерами — это разрыв башки и вечная память.
http://www.afisha.ru/article/thisisfantastic3/
Сохраню и спасу.
Подарок (отпечатанный с матриц под наблюдением майора Костко К.Я.) восхитителен.
Первый же абзац вступления автора (некий Алан Хинд, переизданный, оказывается, на русском десять лет назад уже без участия майора Костко) содержит такую фразу: «История, которую я хочу рассказать, известна лишь относительно небольшой группе лиц — членам суда присяжных в Нью-Йорке, Бруклине, Хартфорде и Чикаго,… нескольким федеральным судьям и, разумеется, ФСБ».
Сноска: «ФСБ — Федеральное следственное бюро — Federal Bureau of Investigation (FBI)».
Моя прелесть.
А еще одну замечательную книгу на прошлой неделе подарил коллега, который (не мне, к счастью, а воспитуемым) лет десять рассказывает, что стал преданным поклонником моего таланта, вычеркивая из текста фразу «Россия и Татарстан крепко связаны единой кровеносной системой по рукам и ногам». Я такую фразу, честно говоря, не помню, да и с вычеркиванием подобных экзерсисов смирился еще в школе.
В любом случае, сам коллега не фигню всякую пишет, а шлифует гранит науки. Последним шлифованным образцом стала коллективная монография «Мишарский диалект татарского языка», без дураков уникальный продукт с трудной судьбой, который фиг где найдешь — а у меня зато теперь есть.
Я страшно обрадовался, а еще больше обрадовался мой папа, который, собственно, носитель диалекта. Велико же было его потрясение — человека, перелопатившего кучу литературы, в том числе химической, экономической, литейной и мебельной, но сроду не открывавшего научных работ по лингвистике — от того, как полезно, незло и нужно, но абсолютно непонятно можно отпрепарировать знакомые с детства слова и конструкции.
Гитики — они такие.
Любимый начальник, покинутый мною год назад, немедленно обзавелся двумя привычками. Во-первых, всякое общение со мной он начинает или завершает сдержанными, но горькими упреками, а письма подписывает «С неизменным уважением, искренне преданный тобой и прочей редакционной сволочью». Во-вторых, он дарит мне книги. Раньше, конечно, тоже дарил — либо сказки народов СССР (потому что я их собираю), либо сочинения старых большевиков-чекистов и рассказы про борьбу с басмачеством (потому что я вроде как советский патриот и пантюркист). Теперь подбор литературы скорректирован.
Сегодня, например, мне привезена из Питера книжка («увидев название, просто не мог не купить — это ведь про тебя») «Паспорт предателя». Воениздат, 1946 год.
Ржу уже полчаса, не останавливаясь.
«Еврокон-2008» останется в истории как минимум благодаря обложкам уникального двухтомника, выпущенного крупнейшими издателями страны. Все знают, но на всякий случай напомню: 13 писателей сделали по ксенофобскому рассказу (получился первый том), потом каждый из них ксенофильски ответил на свирепый рассказ коллеги (вот и второй том подоспел).
Не сказать, что совокупление далось злейшим конкурентам без труда – друг на друга издатели без крайней необходимости не ссылаются, на первый-второй прилюдно не рассчитываются, в большинстве магазинов едино оформленные книжки (правда, «Эксмо» на бумаге сэкономило) продаются порознь и за разные деньги.
Андрей Синицын в предисловии, украсившем оба тома, упирал на величие и крутизну русской фантастики, тихой сапой взявшей Европу за теплые бока. Я современную европейскую фантастику не знаю совсем, тем не менее, слова про всякую наилучшесть и Европу на штыках десанта вгоняют меня в мучительную мизантропию.
В любом случае, проект получился заметным сразу по ряду причин.
И вот этот ряд
