Принял участие в литературном конкурсе «Расписная грелка».
Настучал рассказ за два глубоких вечера.
Во второй тур, естественно, не прошел.
Занял шикарное 88-е место (на всякий случай: не фашист и Гитлером не увлекаюсь) из 412 возможных.
Страшно доволен.
Tag Archives: книги
«Никто, кроме президента»
Лев Гурский
После такого зачина я взялся за Гурского с большим энтузиазмом — и вынужден был временно отпрянуть. Очень сильным показался стилевой контраст. Гурский, в отличие от Арбитмана, хохмит во все стороны, и градус резвости мне представляется несоответствуюющим обстоятельствам — так, что хочется прихватить автора за лацкан и попросить: «Айда уж по-человечески». Все герои шуткуют напропалую, примерно одинаковым стилем и жонглируя одинаковым же набором тем. Причем темы для каламбуров и разговоров, да и вообще фон романа вместе с героями черпались как будто исключительно из массовых газет типа «Комсомолки»: ТВ, эстрада, президенты, раскулаченные олигархи, злая закулиса и смешные сектанты. Плюс немного приветов из фэндома вроде внезапной фразы про классика Лазарчука, который «вообще из кандалов не вылезал, и даже когда его домой отпустили, с собой их унес» или романного имени как бы Ходорковского. В книге его звать Сергей Каховский, отчего вздрогнуть должны не столько наследники декабристов, сколько поклонники бессмертной трилогии Владислава Крапивина.
Отчасти такой выбор контента, наверное, оправдан одним из персонажей, экс-министром, а ныне ведущим детской телевикторины. Отчасти — как бы американским происхождением Гурского, который имеет право изучать картину нашей жизни по газетам и вслед за зрителями «Дома-2» считать Собчак главным светским персонажем Москвы.
Лично для меня эти оправдания были слабыми, и первую треть книги я одолел только из чувства долга. Дальше все сломалось и вспыхнуло: заданный сюжет обернулся обманкой, потом еще раз и еще — и каждый перевертыш был все симпатичнее и убедительнее. Вполне банальный капустник про вялые поиски скраденного магната стал вдруг математически рассчитанным триллером на тему идеального преступления ого-го какого масштаба. Вот бывает неуловимый Джо, а бывает лидер сверх- или почти сверхдержавы, который может носить фаршированную голову, подвергаться домашнему насилию или последний год быть заложником собственной охраны — и никто об этом никогда не узнает. А узнает, так не поверит. А поверит — так и не поймет, что делать.
Примерно в такую ситуацию и бухаются волею автора разнообразные герои, от как бы Путина с как бы Лимоновым до как бы Третьякова с как бы Швыдким — не говоря уж о цельновыдуманных чекисте (честном) и генсеке ООН (ваще честном, несмотря что хохол) Ну, и разруливают все, само собой.
Придуманные Гурским вводные показались мне почти гениальными. Способы выхода из них — вполне достойными, хоть и предсказуемыми до боли. Совсем больно было из-за неспособности героев терять слабость к искрометным шуткам вроде наделения киплинговского стихотворения «Бремя белых» статусом гимна Добровольческой армии генерала Деникина (с другой стороны, это реплика Льва Абрамыча Школьника, относящегося, очевидно, к белым без сочувствия). Впрочем, за фабульную изобретательность и нормальный язык я готов простить очень многие аномалии.
Типа «Автомобиль, упрятанный внутрь рычащей кавалькады» (нам в университете не одну дыру в черепе продолбили напоминанием про то, что кавалькады составляются исключительно из лошадей, которые рычать не обучены).
Типа «ногами отлягивались» (а чем еще отлягиваться-то — руками, головой, ляжками?)
Типа «вгрызся в холодец»,а потом еще и » прожевал откушенное» (я холодец не употребляю, но пару раз наблюдал его в действии и с тех пор пребываю в уверенности, что грызть, откусывать и жевать вещество подобной консистенции способен только очень инопланетный организм).
Типа «Хотелось, словно мальчишка, подпрыгнуть вверх, прямо до золотой лепнины потолка» (а мне хотелось бы хоть раз до счастливой кончины увидеть мальчишку такой прыгучести).
Конечно, некоторые несовпадения с реальностью могут объясняться опять же происхождением автора: не обязан американец знать, что Приволжско-Уральской железной дороги нет и не было никогда (хотя на ее фоне въедливое описание иркутской топонимики выглядит почти вызывающим). С другой стороны, американец должен помнить, как пишется GPS и, например, английский перевод другой его книги «Траектория копья». Между тем, в «Никто, кроме президента» система глобального обнаружения дважды называется JPS (этот лингвистический подвиг чуть позже повторили Лазарчук-Успенский-Андронати), а библиографическая справка на сайте Гурского украшена наименовением «Spaer’s Trajectory» (пользуясь методикой проф. Каца, можно предположить, что книжка посвящена приключениям израильского десантника Шпаера). С другой стороны, австриец никогда не произнесет слова Revolution и wo как «революсьон» и «воу». С третьей стороны, знаем мы, как у наших эмигрантов с языками — и теперь знаем совсем хорошо.
Некоторые стилевые особенности могут объясняться тем, что книжку лично редактировал опытный фантастовед Арбитман — ему видней, что значит «Голос охранника сказал на выдохе» или «Если закрыть глаза на запах», не говоря уж о душераздирающем жизнеописании «подлой липучей ириски «Золотой ключик»», «которая, однажды угодив в рот ребенка, потом долго-долго отказывается умирать насовсем и, в конце концов, соглашается покинуть этот мир только в обнимку с молочным зубом сладкоежки — на манер прямо-таки арабского террориста-смертника».
Еще я не понял, почему чекисту Лаптеву, оперативный стаж которого составляет 10 лет, шеф припоминает несдачу норм ГТО в 1989 году — что, действие книги происходит самое позднее в 1999-м? Еще я не понял, почему все медийные персоны в книжке выведены под другими, разной степени забавности, именами, а Кристина Орбакайте — под своим. Еще я не понял, почему автор описывает экономически вполне стабильную и безмятежную жизнь — при этом то и дело вспоминает про галопирующую инфляцию, которой чего-то не видать. Еще я не понял, почему прочитанного мною романа нет в упоминавшейся библиографии на сайте Гурского.
Впрочем, эти сетования вполне можно провести по разряду белого шума — даже абсолютное проникновение в замысел автора (который, кстати, мне кое-что приватно уже объяснил) не позволило бы мне смириться с фасон, так сказать, де парле. С другой стороны, все эти непонятки не мешают наслаждаться сюжетным эквилибром.
Вывод.
Каца я буду читать по-любому.
Арбитмана я буду читать, поскольку просто хочется знать, где и что происходит, — неспортивного ориентирования ради.
Гурского я буду читать, когда вдруг захочется чего-нибудь лихого и парадоксального.
Причем довольно скоро.
«Поединок крысы с мечтой»
Роман Арбитман
Безыскусный сборник лучших газетных и журнальных рецензий, абсолютно необходимый несчастным (вроде меня) любителям низкого жанра. Тут ведь какое дело. В 1986-89 годах я комплектовал перечень книг, которые обязательно следует прочитать, при существенной ориентации на два текста «Уральского следопыта» — ответы братьев Стругацких на вопросы читателей журнала, а также рассуждения Романа Арбитмана о малеевском семинаре. И там, и там приводились длинные перечни не печатавшихся авторов, частью составляющих красу и гордость нынешней фантастики, а ачастью сгинувших без следа. И, допустим, досаду по поводу того, что так и не удалось найти расхваленную Арбитманом «Защиту от дурака», я изжил не более пяти лет назад. Остальных упомянутых в текстах достойных авторов я, если не ошибаюсь, так или иначе попробовал. Потом способность оглядываться на указанные авторитетами полюса пересохла — вероятно, в силу объективных возрастных причин. Но к глубокому погружению я всегда готов. Тут «Поединок крысы» и пригодился.
По ходу обнаружилось, что мне не очень нравится ранний (или, допустим, средний) Арбитман — образца 90-х, — зато пугающе близок Арбитман нового тысячелетия. Совпадение идей, эмоций и даже интонационно-лексического ряда, вдоль которого выстроены вошедшие в книгу рецензии последних лет, с моим представлением о рассматриваемых предметах оказалось довольно пугающих. Так что придется прислушиваться.
«Взгляд на современную русскую литературу»
Рустам С. Кац
Форма (тонюсенькая, газетной бумаги брошюрка) с офигенной рентабельностью окупается содержанием: идея проекта и воплощение великолепны. Проф. Кац с важным видом объясняет, что для абсолютного понимания книги ее совсем не надо читать: хватит взгляда на обложку. Пытливому критику достаточно изучить заголовок и припомнить предыдущие творения автора, дабы понять, что «2017» Ольги Славниковой непременно посвящен нехорошему гостиничному номеру с призраками генсеков, «Ампир В» Виктора Пелевина — войнам московских архитекторов, «Остров» Дмитрия Соболева является монашеским римейком одноименного голливудского фанттриллера со Скарлет Йохансон, «ЖД» Дмитрия Быкова — вообще пурга на тему погибшего Константина Симонова, так и не дописавшего «Жди меня». А пытливому читателю, давно недоумевавшему по поводу странных литрецензий, достаточно изучить брошюру Рустама Каца, чтобы сообразить, наконец, каким именно образом эти рецензии пишутся.
Арбитманокация-2
Три месяца назад я высказался по поводу журнальной деятельности триумвирата «Роман Арбитман (критик) — Рустам С. Кац (мегакритик) — Лев Гурский (беллетрист-детективщик) (http://zurkeshe.livejournal.com/78805.html). Сразу после этого мне выпал шанс развить и обновить впечатления. Довольно романтическим образом: давно вычисливший меня триумвират предложил не торопиться с выводами, а лучше обменяться плодами трудов (книжного формата) и потом уже решить, кто натужный, а кто веселый и румяный. Так мне в руки попала стопка последних произведений триумвирата. Как и обещал, делюсь впечатлениями (и с ужасом ожидаю встречного приговора).
«Афганская бессоница»
Николай Еремеев-Высочин
Вообще-то я не читаю книги с подобными названиями («Бессонница»-то еще туда-сюда, но вот дуплем с нею вышел «Бог не звонит по мобильному», мною временно не найденный), подписанные подобными псевдонимами, вышедшие в подобной серии («Абдуллаев. Современный русский шпионский роман») и сопровожденные подобными анонсами («Этим романом восхищается сам Виктор Суворов. Этот сюжет круче любого западного боевика. Этот герой даст сто очков вперед всем прежним разведчикам и шпионам. Том Круз, удавись от зависти — отныне твоя миссия невыполнима! Джеймс Бонд отдыхает! Джейсон Борн кусает локти с досады. Незабвенный Штирлиц одобрительно похлопывает преемника по плечу. Шпионский роман возрождается. Настало время новых героев.»). Но про дилогию Еремеева-Высочина очень высоко отозвались сразу несколько уважаемых мною критиков, а Галина Юзефович даже выдвинула ее на «Национальный бестселлер» (без толку, естественно). Я заинтересовался и начал вялый поиск. В магазинах возродителя шпионских романах не оказалось, интернет-торговцы морочили мне голову рассказами про то, что товар ожидается, но не дожидается (мизерный тираж, низкая цена и дурацкая дистрибуция угробят самый громкий дебют). На помощь, как положено, медленно но верно устремились РЖД — «Афганскую бессонницу» я купил на прошлой неделе в здании ебуржского вокзала (эх, сколько я всякого разного в дурацких вокзальных киосках понаходил – впрочем, не о том сейчас).
Так вот: книга великолепна – и при этом проста как правда. Бонд, Борн и Штирлиц с Суворовым и рядом не валялись – потому что мало в них простоты и правды (при куче прочих достоинств и особенностей). «Афганская бессонница» представляет собой незамысловатый и дико фактурный рассказ советского разведчика-нелегала, который при всей героичности своей профессии и биографии (сын испанского коммуниста, воспитан в СССР, заброшен в Штаты под видом кубинского диссидента) остается нормальным честным человеком, который страшно устал врать любимой американской семье и помнить, что где-то очень далеко у него есть любимая, хоть и совершенно неузнаваемая Родина. Когда усталость становится невыносимой, удачливый предприниматель Пако Аррайя отправляется в Москву, чтобы добиться немедленной отставки. Начальство встречает заявление с пониманием и говорит: «Атлична! Мы тебя замораживаем – вот только выполни последнее задание». И задание подбирает с нежностью. Надо отправиться в талибский Афганистан (действие происходит в 1999 году), найти там скраденного в Ростове российского генерала, а заодно стырить у шейха Масуда уникальный измуруд, за который какой-то саудовский принц обещает России ноги мыть и воду с лица пить. И все это за неделю, пока не перемирие между Талибаном и Северным альянсом по случаю Рамадана не перешло в обычную бойню. Аррайя вздыхает, летит, делает все, возможное, потом все невозможное, а потом еще четыре раза в произвольной последовательности.
Рассказ ведется от довольно безыскусного первого лица (стиль «И знаете что – он действительно хотел денег»). При этом Еремеев-Высочин демонстрирует повествовательный класс непостижимого уровня. Для литератора, изучавшего тему по книжкам, автор слишком хорошо знает Афганистан и Таджикистан, политическую обстановку в регионе, национальные характеры, устройство зинданов и взаимоотношения пуштунов с узбеками – не говоря уж о методах легального пересечения госграницы и подкупа чиновников. Для чекиста автор слишком грамотно строит повествование, слишком либерально рассуждает о Родине и слишком любит людей (а еще восклицательные знаки, что лично для меня оказалось самым серьезным испытанием). Согласно наиболее правдоподобной версии, под дурацким псевдонимом скрывается «крупный исследователь разведки». Похоже на то: во всяком случае, будь я крупным историком разведки, пожелавшим пройтись по полю беллетристики, я бы взял героем самого раскрученного советского нелегала Конона Молодого, который именно что стал канадским миллионером и оплачивал спецоперации из собственного кармана (как это делает и Аррайя).
Но кем бы ни был Еремеев-Высочин, его книги подлежат обязательному прочтению.
И изданию, конечно. Ведь «Эксмо» с «Яузой», выпустившие стартовую дилогию, от автора, похоже, отказались. Очень хочется верить, что вроде бы написанные уже приквел про югославские операции и сиквелы про Индию и Эстонию отыщут более мудрого издателя.
Без помощи, но при посредстве
Оказывается, Высоцкий назвал сына в честь Стругацкого.
…(Высоцкий) как раз тогда вернулся из кино обратно в театр, бредил театром, жил театром, и, поскольку времена были еще далеко не худшими, возникла в меру безумная идея — создать свой, совершенно особенный театр фантастики. А почему нет? Любимов же сделал у них на Таганке и театр поэзии, и театр прозы. Но было некогда: сцена, кино, песни съедали все время целиком. Да еще пьянки бесконечные… Как только сил хватало? К декабрю 1965-го отношения с алкоголем стали у него настолько серьезными, что пришлось лечь в больницу. И вот, выйдя оттуда, он дал себе слово больше не пить ни грамма. Как никто, поддерживала его в этом любимая жена Люся — актриса Людмила Абрамова, с которой познакомился на съемках еще в 1960-м и которая уже родила ему двух сыновей — Аркадия, названного, кстати, в честь Стругацкого, и Никиту.
Летом 1966-го они вместе с Люсей и другом Георгием Епифанцевым были в Тбилиси на гастролях, именно там Володя в один прекрасный вечер, если не сказать в один прекрасный час, сочинил подряд две песни: «В далеком созвездии Тау Кита» и «Марш космических негодяев». Особенно первая была хороша. Потом его пригласили сниматься в Одессу. А Люся и Жора Епифанцев вернулись в Москву с мечтами о театре фантастики. Искали для него драматургию. Они тогда разговаривали цитатами из Стругацких, вот и возникла идея использовать для начала две-три новеллы из «Возвращения». Требовалось разрешение автора. Ну разыскали адрес. Приезжают на Бережковскую набережную, входят в квартиру, и тут же их буквально сбивает с ног огромный белый пудель по кличке Лелюш, они едва удерживают равновесие, а в руках еще тяжелая авоська со «стругацкими» книжками на подпись, а пес просто радуется, и все вокруг валится куда-то, сыплется, Лелюш вскакивает на диван, у дивана подламываются ножки, а позади возвышается большой, красивый, довольный произведенным впечатлением Аркадий Стругацкий… Все было очень эффектно.
Серия ЖЗЛ в ближайшее время грозит книгой «Братья Стругацкие», написанной Антоном Молчановым (под привычным худлитпсевдонимом Ант Скаландис). Отрывок про знакомство Аркадия Стругацкого с Владимиром Высоцким опубликовала газета «Газета» (http://gzt.ru/culture/2008/01/24/220006.html).
«Нелюдь»
Юлия Латынина
Во–первых, дичь полная, вопиющая и невероятная.
Во-вторых, просто суперская книжка.
Сначала во-вторых. Исходя из репутации автора, ожидалось, что пламенный публицист и жесткий оппозиционер, забывший изящную и крутосваренную вейскую молодость, соорудит очередной памфлет про свинорылых федералов, замаскированных под имперцев, которые мучают почем зря хороших чеченцев и предпринимателей, обреченных жанра ради воплотиться в сияющих республиканцев, повстанцев и просто гуманных негуманоидов. И сама Латынина не упустила случая попускать зайчиков в глаза гранями репутации — с первой же страницы, на которой появляются чуть переименованные «Объединенные машиностроительные заводы», распил бюджетных денег со стрельбой и алчные чиновники. Ну и позднее логика «сгнившая метрополия – праведная колония» выдерживается с лютой последовательностью, отличающей, впрочем, не только тексты писательницы, но и 99% фантастических сюжетов про отношения метрополий с колониями.
Латынинский-то сюжет поначалу незамысловат. Пират ван Эрлик — предатель рода человеческого и его образцовый враг, вступивший в страшную межрасовую войну на чужой стороне. Впрочем, врагов уничтожили под корень довольно быстро, и теперь пират террористничает в одиночку. Нелюдь, одно слово. Ван Эрлика ловит гэбист Трастамара, потомок учредителя империи, блестящий оперативник, беспощадный к врагам рейха и их пособникам настолько, что тоже вполне заслуживает заглавную кличку. Трастамара перевербовывает злодея, берет его на короткий поводок и отправляет со спецзаданием, итогом которого должно стать окончательное обезвраживание человечества. И тут начинаются сюжетные перевертыши: злодеи оказываются зайчиками, потом опять злодеями, потом их сносят в компост, потом они возносятся и откусывают голову врагам, которые, в свою очередь, тоже оказываются зайчиками – ну и так далее. Возможно, я просто слишком плохо знаю сюжетную беллетристику – но большая часть акробатических этюдов показалась мне свежей и задорной настолько, что я готов назвать книгу лучшей в России фантастической книгой 2007 года.
Несмотря ни на что.
А посмотреть есть на что.
Приступим к «во-первых».
Техническая сторона книги по сравнению с тактической вышла дико натужной и раздутой. Есть у меня ощущение, что я знаю причину. В древнем интервью Юлия Латынина с восторгом отзывалась о фантазии Сергея Лукьяненко – вплоть до того, что подробно пересказывала устройство плоскостных мечей и еще каких-то изобретений из золотого периода писателя. Похоже, что давний восторг все эти годы не давал покоя Латыниной, с самого начала любившей коряво пересказывать технологию производства слябов или причины помпажа авиадвигателя на малых скоростях. И в «Нелюди» она решила наконец доказать, что и сама совсем не дурак напридумывать если не молекулярный меч или ударный излучатель «Шершень», то алмазную шрапнель на аммонитной основе, плавиковую кислоту в вакуолях чужака и прочие экзоскелеты с гравицаппами. Доказала, в принципе – и я с трудом, но вынес истины типа: «Напряженность силового поля падает обратно пропорционально кубу расстояния» (почему обратно? почему кубу – пропорция она и есть пропорция, туда хоть куб, хоть порядок закладывается без специальных уточнений?), «Над столом парил конус углей, в который гости клали ломтики сырого не то мяса, не то моллюсков; угли шипели, из шара стекал пьянящий ароматный сок» (какой шар, откуда?) или «После того, как действие препарата прекратится, высшая нервная система остается слишком часто пораженной» (то есть проблема в том, что слишком? например, через каждые полтора сантиметра? а если бы через каждые три, было бы проще?).
Ладно, я-то добрый, а вот злые кащениты, ославившие Юлия Латынину стрелками осциллографа, боюсь, пополнят список именных латынинских мемов выражением «непробиваемость траверзов», которым автор блеснула при описании космического корабля.
Зато красоты стиля я вынести не смог – и пару раз даже с рычанием отбрасывал книжку, наткнувшись на очередное «Принц Севир вскарабкался на ноги» или «лысеющие волосы» все того же Севира. Еще там был «мужчина с овсяными хлопьями волос», «просвечивали белые пелены снега», существовал «оскопленный взрывом куст» (страшно представить себе, что росло на нем до взрыва), а «от всей его фигуры исходило довольство и уверенность: довольство хорошей пищи, уверенность дорогого костюма и гладко выбритых щек».
С анатомией у Латыниной всегда были трудности – и она никогда их не боялась, а наоборот, знай наворачивала побольше да побольше портретных или описательных несуразиц с переборами. Успокоил меня только карандаш, которым я принялся обводить наиболее интригующие моменты (типа «шлепая белыми носочками по травке» — надо понимать, это были очень засаленные носочки и очень плотная трава). Обвел, забыл, читаешь дальше. Красота. Вот такая: «Казалось, у него исхудали не только кожа, но и кости. И только глаза его сверкали, как плазменный росчерк растаявшей в космосе боеголовки». Честно скажу, я немного видел растаявших в космосе боеголовок, но могу предположить, что если она уже растаяла, то и росчерк давно распался на ионы, нес па?
И вот тут мы добрались до самого главного. До глаз. Глаза героев всегда играли в творчестве Юлии Латыниной важнейшую роль, сопоставимую с ролью верхней губки у известной княгини. Герои Латыниной всегда делились на второстепенных, очи которых оставались незамеченными автором, и главных – их глаза обязательно удостаивались отдельного философического описания (глаза убийцы, цвета вскипевшего чая и т.д.). В «Нелюди» творческий метод развернут и расширен до предела: текст плотно выложен бисером геройских или негеройских глаз, для специалиста составляющих, видимо, какой-то замысловатый узор. Я неспециалист, потому туповато констатирую следующее.
У ван Эрлика глаза цвета вакуума, того же цвета, что и земля после плазменного удара, глаза убийцы, большие темные, а потом почти сразу внимательные черные, совершенно пустые, наконец, это просто-таки черные боеголовки глаз. Забавно, что Латынина постоянно забывает про куда более оригинальную примету пирата, у которого перебитая осколком бровь «с этого места шла вверх» — старательно придуманная отличительная черта в итоге поминается пару раз – при том, что внешность героя описывается с пугающей регулярностью.
У Трастамары глаза с характерным фиолетовым просверком, цвета стратосферы, чуть раскосые глаза цвета индиго, рентгеновские гляделки (потом уточняется, что это «свои рентгеновские гляделки», а не чужие чьи-нибудь), немигающие фиолетовые глаза, и венец образности: «фиолетовые глаза были теплыми, как жидкий азот».
Венец не может быть один: поэтому у одного из олигархов глаза цвета жидкого азота (а еще теплые, как вакуум, и просто холодные голубые).
У сына Трастамары глаза цвета арморпласта, серые, при этом юношу отличает холодный взгляд спецназовца или преступника.
У одного мальчика глаза сперва ониксовые, потом вдруг угольно-черные.
У принца Севира карие выкаченные глаза, потом почти прозрачные, тут же – маленькие, далее – жесткие карие навыкате (два раза, последний – с нездоровым блеском). Так что «полная мучнистая кожа с распухшими сосисками пальцев совершенно не бросалась в глаза – так тверд и отрешен был взгляд его чуть навыкате карих глаз».
Куда больше повезло адмиралу «с пронзительно-серыми глазами на лысой, как шар, голове». В романе полно инопланетян, но мало кто из них может похвастаться тем, что у него глаза находятся не в голове, а на голове – видимо, непосредственно на макушке. А адмирал, что характерно, человек (хотя, написав это, я что-то засомневался).
Также в романе упоминаются «карие, с нависшими бровями глаза – знаменитые карие глаза потомков Чеслава» (у императора), «глаза такие же пронзительные и спокойные, как глаза Севира» (у инопланетянина), «умные фасеточные глаза» (2 раза, у другого инопланетянина), «бледно-желтые глазки», они же «огромные желтые гляделки», они же «большие овалы глаз» (у третьего инопланетянина, одновременно являющегося первыми двумя – нет-нет, не спрашивайте, все равно не скажу).
В общем, это не вейский цикл, не «Изюбрь» и не Сазан на Кавказе. Это «Нелюдь».
Читайте. Завидуйте. И ждите новую фантастическую книжку Юлии Латыниной.
Лично я уже изнемогаю.
Хорошо живет на свете Вiня-Пых
РИА «Новости» сообщает:
«В недавно изданном первом переводе истории про Винни-Пуха на белорусский язык знаменитый медвежонок получил имя Вiня-Пых, сообщил РИА Новости издатель и переводчик Виталь Воронов. Пятачка зовут Прасючок, Кролика — Трус, Слонопотама — Мамантук, а Кристофер Робин получил имя Крыштусь Родзька».
Не менее интересен такой пассаж:
«Виталь Воронов признался, что перевод Бориса Заходера он прочел уже когда «Вiня-Пых» находился в печати, поэтому влияние классического русскоязычного текста исключено».
На закуску:
«Если в России дети знают этого медвежонка как Винни-Пуха, то в Польше его имя — Кубусь Пухатек, в Варшаве даже улица есть с таким названием. В Латвии его знают как Виннийс-Пукса, в Венгрии его зовут Мицимоцко, в Дании Петр Плюс, а в Норвегии Оле Брум», — сообщил переводчик.
«Почти серьезно…»
Юрий Никулин
У книги одна проблема – знаменитый публицист и популяризатор всего на свете Владимир Шахиджанян, рихтовавший мемуары знаменитого клоуна, все-таки слишком укоренен в журналистике 70-х, у которой при множестве достоинств была существенная нехватка цветности. Вживую Никулин рассказывал лучше, избегал канцеляризмов, штампов, не именовал людей в старой газетной стилистике («управляющий цирками Н. Стрельцов, художественный руководитель цирка Ю. Юрский, самый знаменитый клоун Карандаш, дрессировщик и клоун В. Дуров, силовой жонглер В. Херц, директор циркового училища, в прошлом жонглер В. Жанто — все они сидели в экзаменационной комиссии, которая оценивала результаты нашей работы за первый учебный год»), и уж точно не разжевывал соль шутки.
(Зато именно благодаря Шахиджаняну с книгой может познакомиться любой желающий — и совершенно бесплатно, вот здесь: http://1001.vdv.ru/books/nikulin/).
Впрочем, привычка к стилю нарабатывается (вспоминается) мгновенно, толстая книга идет влет – и нехватка живости изложения махом компенсируется живостью и цепкостью наблюдений, а также обилием редкостной фактуры, связанной с советским бытом 30-50-х годов, устройством мировых и отечественных цирков и особенностями комического производства. Некоторые истории потрясают: про униформистов, которые умело принимают на грудь срывающихся гимнастов – и многие после этого даже выживают. Про довоенных артистов балаганчиков, номер которых сводился к выпиванию десятков литров воды, чистой и с лягушками или рыбками, потом керосина, а потом изрыганию пламени и извержению воды – по желанию зрителей чистой или с лягушками-рыбками. Про гениальную украинскую овчарку, сыгравшую Мухтара по телеграмме хозяина (он вызвался помочь ровно в тот момент, когда выяснилось, что столичные собаки играть не могут, так что картина погибла). И так далее.
Впечатляет совершенно беспощадное отношение Никулина к себе: по ходу всей книги он аргументировано аттестует себя как человека не очень талантливого и осторожного на грани трусоватости. Ни у кого никогда я столь гамбургского подхода не встречал – и не встречу, наверное.
Но больше цирковых и киношных чудес меня пришибли простые факты биографии знаменитых советских клоунов. Никулин семь лет провел на войне – сперва финской, потом Отечественной (большую часть под блокадным Ленинградом), простым артиллеристом. А его напарник Шуйдин (Взяли бревнышко – и паннесли!!) всю жизнь сильно гримировал лицо, чтобы замазать страшные шрамы. Он горел в танке.
Богатыри – не мы.
