Дмитрий Колодан

Кэролловское Зазеркалье, наши дни. Селениты сбивают масло для смазки времени, в окна стучатся рыбы, Человек-Устрица отстреливает Моржей, охотящихся на доверчивых красоток, Плотник вырезает счастливое будущее по живой плоти, а между ними бродит несчастный Джек, который не может вернуться в нормальный мир — ведь для этого придется выпустить побежденного однажды страшного Бармаглота.

Дмитрия Колодана, которые входит в топ надежд молодой отечественной фантастики, мне хвалили и рекомендовали очень многие. Его есть за что хвалить. Колодан владеет словом и умеет гнать образы в режиме залитого до краев флакончика с мыльной водой. Другое дело, что большая часть этих образов неоригинальна. Это, конечно, не беда. Не беда и то, что стиль Колодана нарочито тускл и подзатерт — такое ощущение, что автор вдруг резко заматерел, застеснялся присущего молодости размаха и принялся этот размах урезать и затушевывать.
Сдержанная форма здорово срабатывает при богатом содержании. А содержания нет – и вот это главная беда Колодана. «Время Бармаглота» ни про что – нет в нем ни экшна, ни просто серьезного действия, ни страсти, ни любви, ни ненависти. Больше всего повесть напоминает популярные в советские времена приключенческие пособия по математике, из которых убрали математику. И вот мечутся профессор Звездочетов и его внук Ермолай по Карликании, наблюдают за странным поведением птиц, гадов и небесной тверди – а зачем это все, непонятно ни им, ни читателю.
Не уверен, что проблема в молодости автора, который уже знает, как, но не понимает, про что. Может, беда в упомянутой стеснительности, мешающей писателю рассказывать о своей и нашей жизни, а не переигрывать чужую давно завершенную игру. Хотя не исключаю, что все упирается в проклятую привычку.
Колодан, как и большинство фигурантов топа надежд, завзятый «грелочник». А рассказы на «Грелку» пишутся именно так: схватил заданную тему, нашвырял персонажей поколоритней и деталей посмачней, присыпал экзистенциальным отчаянием, над финалом тоненько провесил щемящую надежду – все, успел. Из «Бармаглота» вышел бы приятный микроэтюд – никто не будет спорить, что в кратеньком пересказе (см. первый абзац) повесть выглядит обалденно. А читать скучно. Да и не нужно, по большому счету.

Нил Гейман

Роскошная книга.

Михаил Тырин

Люмпен и влетевший в траблы адвокат от пьяного отчаяния принимают невнятное предложение поискать счастье где подальше — и оказываются за тридевять галактик волонтерами истинной Цивилизации. Она дарит любому желающему шанс вырасти из потребляющего синтетический комбикорм обитателя барака в гражданина с едой, жилплощадью и красивыми штанами. Надо только не бояться рабского труда, грязи и крови. Герои боятся, но окунаются во всё — выше маковки.
Умные люди давно и с разных сторон хвалили мне Тырина, рекомендуя начать именно с этого давнего романа. Начал, завершил, отчитываюсь.
Тырин — очень сильный и опять же совсем не мой автор. «Желтая линия» — в своем роде совершенный роман, сочетающий классический подход к жанру, развитию сюжета и раскрытию характеров с почти издевательским выворачиванием клише. Типовая фэнтези про попаданцев в чуждый хвостатый мир реализуется средствами твердой НФ, типовая боевая фантастика — инструментами вполне реалистической военной прозы, а сатирическая антиутопия — то бытовой фантасмагорией, то исповедью эмигранта. Язык нарочито суховатый и прыгающий из штампов в красивости (главный герой считает себя поэтом), при этом очень точные диалоги, малая предсказуемость развития сюжета и пугающая жизненность действий и реакций.
Автор не мой, потому что мне все-таки не хватало языковой чеканности-хлесткости — при этом я понимаю, что в этот роман и в этого героя она не слишком вписывалась.
В любом случае, мне помогли совершить личное открытие мощного автора. Спасибо.

Алексей Лукьянов

Алексей Лукьянов прекрасный человек, умелый кузнец и опытный писатель — совершенно не мой. То есть мне такой тип прозы не нравится настолько, что даже не попадается. В свое время я, правда, прочитал «Спасителя Петрограда» и оказался по-хорошему впечатлен, но там наползло множество сопутствующих факторов: служебная необходимость плюс одновременное изучение очень пафосных образцов поп- и боллитры, на фоне которых история полуполяка-полулошади, по поручению Жандармского корпуса притворяющегося государем-императором, сносила крышу обаянием и свежестью. А в дальнейшем мне, подлецу, было интересней изучать малые Лешины формы — впрочем, и там я бурно возмущался некоторыми особенностями стиля типа «- Наверняка перестрахуется, — хрустнул сухариком Вася». Но человек растет и дорастает — и я вот решил, что дорос до «Глубокого бурения», о котором одобрительно отзывались решительно все порядочные люди.
Начал сборник московского «Снежного кома» (очень симпатичный, конечно, хотя верстаку с корректором неплохо было бы надломить пару рук, не исправивших несколько слипшихся в одно мегаслово строк), как положено, с начала, задумался, решил перескочить поближе к заглавной повести и для разгона промахнул рассказ «Мы кузнецы, и друг наш — молот».
И понял, что на этом стоит закончить. Рассказ показался мне аляповато сделанным, бессмысленным — и вообще я сто раз читал такое в период советского дотлевания. Оно называлось «фельетон», несмешно вышучивало предполагаемую злобу дня и публиковалось в заднице толстых газет и тонких журналов. Вот если закрыть глаза на кули и пиздохен цванциг, которыми старательно утыкана речь персонажей, «Мы кузнецы» — ровно такой фельетон из жизни непередовиков, решил я и тихо отложил книжку.
Но потом вспомнил, что по сарайчику об избе не судят, прищурился и взялся за «Глубокое бурение».
Оказалось здорово.
То есть запев опять как у фельетона, написанного, правда, уже в период злобного перекатывания по постсоветскому пространству — но уже есть смысл, уровень и вообще читать не стыдно, интересно и смешно.
Лукьянов утверждает, что у него нет чувства юмора, при этом все его творчество позиционируется (не им) как юмористическая то ли сатирическая фантастика, и спорить с этим трудно, хотя очень хочется. Но «Глубокое бурение» действительно дико смешной (если не сказать ржачный) гон на вечные темы.
Сюжет: сразу после того, как катаклизм смахнул Кремль и сплющил Землю, у работников затерянного во глубине уральских солей ремонтного цеха на руках предельно правильным образом (мало какой автор так не щадит себя — объяснять не буду, это читать надо) образовался чемодан, набитый тысячедолларовыми банкнотами — а куда их девать, если Америка недосягаема и неконвертируема? Работяги, подумав, начинают рыть лаз на ту сторону земной тверди — со всеми вытекающими вывертами, мексиканцами, говорящими членами и цитатой про ликующего до рассвета француза из, натурально, стихотворения «На смерть поэта».
Лукьянову очевидно не хватает редактора, который усмирил бы его тягу к необязательным попсовым цитатам или стилизациям под развеселившегося Бажова — и заодно чуть почистил текст. Например, в смысловом отношении. Коли астероид отвесно входит в атмосферу над Мособластью, он в область и воткнется, а никак не в Кремль — если я правильно понимаю, что такое отвесный и какова угловая скорость вращения планеты. Правительство не сидит в Кремле. Почему-то у Камчатки «нет связи с сушей» — а она сама влага, что ли?
Формальных заусенцев вообще как на гусенице. Куча повторов (подряд идут «тоже шуму понаделала, а МКС тоже на связь не выходила», «куда-то пропала — куда-то делось»), «еще раз повторил» в значении «просто повторил», дальше рука отмечать устала.
Но если притерпеться — удовольствие гарантировано. В любом случае других таких здоровых во всех отношениях авторов, сочетающих ум и иронию с простотой, нет в принципе.