Миниатюра Владимира Березина напомнила мне, как сильно я был потрясен совершенным в позднем детстве маленьким хронографическим открытием (на двадцатом перечитывании желтого четырехтомника полез зачем-то в даты публикаций). Так сильно, что довольно долго мучил окружающих загадкой «В какие годы происходит действие «золотых» рассказов Николая Носова?» Народ морщился, щурился, и уверенно называл 60-е годы.
На самом деле самые славные и светлые рассказы писались в самые страшные годы — и публиковались, соответственно, в «Мурзилке» где-то 1944 года. Конечно, если перечитать «Дружка» и тем более «Тук-тук», это почти очевидно: отцов и вообще взрослых мужчин нет, обстановка ощутимо милитаризованная, быт крайне беден, пирожное хранится под блюдцем три недели, игрушки и бенгальские огни самодельные, а по пустому черному дому ходит перепуганный мальчик с топором.
Но специально ведь на это внимание не падает.
Словом, я постепенно стал чуть легче относиться к классическим романам Реймонда Чандлера, в которых, как известно, Марлоу тянет себе сухой мартини, получает по башке и флиртует напропалую, и лишь изредка сетует на дорожные неудобства, связанные с выкорчевыванием каучуковых плит из тротуара на военные нужды — потому что почти все эти «Высокие окна» и «Леди в озере» написаны в разгар Второй мировой. Очень мне этот взгляд мимо всемирной трагедии не нравился: наши деды там кровь льют, а эти орлы хайболлами закидываются не снимая шляпы.
Но ведь Чандлер стал классиком — и по делу. И Носов стал классиком — и совсем по делу.
То есть «не забудем — не простим» не отменяет того обстоятельства, что Дружка пришлось везти в чемодане, Мишка сказал: «Сварим и кашу, чего там её варить!», а шляпа вдруг зашевелилась и поползла к замершим ребятам.
И родители мои хихикали над этим обстоятельствами более полувека назад, я — лет 30 тому, а дети мои продолжают хихикать.
Сегодня исполнилось 100 лет со дня рождения Николая Николаевича Носова.