Как жестокая мама

"Я очень люблю мою страну. Хотя она жестокая и ужасная, как жестокая мама.

Ты спрашиваешь, если вы так ненавидите все советское, откуда в ваших фильмах про все советское это вещество счастья? Но я не могу ответить тебе на твой вопрос, потому что я его не знаю. Видишь ли, я был изготовлен в 1937-м году. Поскольку всех вокруг сажали, а многих еще и расстреливали, моя мама принимала героические усилия, чтобы от меня избавиться. Пила какую-то дрянь, принимала ванну из кипятка, прыгала со шкафа. Эти милые подробности начала жизненного пути кое-что про меня объясняют, не так ли? Я должен был руками, зубами и чем-то еще цепляться где-то там, чтобы выжить…

Вот сейчас я делаю свой последний фильм, как мне кажется. И дело даже не в том, что я не вписываюсь в систему ценностей, которая сегодня утвердилась в стране. Дело в том, что во мне все меньше того вещества счастья, о котором ты спрашиваешь. А без него кино делать неинтересно. И в пустоту — тоже неинтересно. Ты думаешь, я не знаю, какая судьба постигнет «Трудно быть богом»? Та же, что и «Хрусталева…», уверяю тебя. Несколько копий и один показ в три часа ночи по телевизору.

Мы стали какой-то странной державой, где сохранились все признаки монгольского ханства, но при этом с парламентом, с демократией, с газетами, где вчера все осуждают Чингиз-хана, сегодня восхваляют Чингиз-хана, но ситуация от этого не меняется, потому что Чингиз-хан по-прежнему в центре внимания и от него по-прежнему решительно все зависит.

Мне проще, молодым хуже. Как я тебе уже многократно сообщал, я старый человек, у меня больное сердце, что даёт мне некоторое право плевать на реальность и жить в той, другой жизни, которая мне снится. И пускай этот кусок жизни, как я его себе представляю — останется. Хотя думать о будущем и работать для будущего тоже, вероятно, глупо.

То, что рукописи не горят — это мечта Булгакова, которая выдаётся за действительность. Все печки топятся рукописями — рукописи горят ещё как — ого-го.

Вот что значит «рейтинг» — слово, которое не я придумал и которое интеллигенция должна вычеркнуть как матерное ругательство. Потому что в искусстве не может быть рейтинга. Потому что Чехов издавался хуже, чем Потапенко. Потому что Пушкина знало меньшее количество людей, чем Булгарина, а интеллигентная публика читала Ивана Выжигина больше, чем Пушкина.

Чего боюсь? Снов под пятницу. Последний был такой: Светлану (жену) пустили в рай, а меня — нет. И этот человек высунулся, гад, из будки у рая и говорит: «Вы не закрыли целлофаном мешки, и они все погибли». Я говорю: «Вы меня спутали». А он сел на мой велосипед и уехал. Стою один у этой будки, а Светлана идет в рай и не оборачивается."

Алексей Герман. 20 июля 1938 — 21 февраля 2013

7 thoughts on “Как жестокая мама

      • Смотрел, пару отрывков, выложенных на трубу. Не покидало ощущение что смотрю «Мой друг Иван Лапшин. Начало»…

        • Не. Лапшин — он вполне гуманистический, хоть и с печатью обреченности. А «ТББ», чувствуется, будет «Хрусталевым в средневековье» — с черенком, задействованным в первой же смене.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *