«Культура и искусство Южного Урала», 4 октября 2024
Шамиль Идиатуллин: «Чтение – это огромнейшее удовольствие в жизни»
Максим Бодягин
#РыжийФест, недавно собравший тысячи любителей чтения в Челябинске, порадовал южноуральцев не только изобилием новых книг. Целая когорта писателей первой величины посетила фестиваль, чтобы пообщаться с читателями. Мы поговорили с одним из самых значительных российских писателей нашего времени, дважды лауреатом премии «Большая книга» Шамилем Идиатуллиным.
– Я прочел вашу последнюю «большую повесть» под названием «Бояться поздно». Повествование в книге ведётся от первого лица, от лица девушки, и у меня вопрос: трудно было писать за 22-летнюю невротичную девочку?
– С одной стороны, конечно, трудно. С другой стороны, мне было за кем подглядывать, поэтому это вопрос техники и любви. Писать за 22-летнюю девочку не труднее, чем за сорокалетнюю женщину или шестидесятилетнего дяденьку, или за семилетнего мерина Холстомера. Эта писательская задача не проще, но и не сложнее любой другой писательской задачи.
– Быстро написали?
– Дольше, чем ожидал. Я исходил из того, что это будет действительно небольшая повесть. Но она получилась раза в полтора больше и гораздо жёстче. Сюжет родился давно, еще в 18-м году, реалии были другими и криминальный движок, который тогда задумывался, был другим. Со временем текст пришлось актуализировать, да и криминальный слой сюжета хотелось сделать нетривиальным. Много времени отняло придумывание загадок, которые разгадывают главные герои. Это совершенно необязательный бантик, который никак не пригодился сюжету, но я убил на него несколько недель, потому что мне хотелось по-честному показать, чем занимается группа, к которой принадлежат главные герои. Это слегка удлинило работу над текстом, который должен был быть гораздо проще и легкомысленнее.
– В повести много молодёжного сленга, а со сленгом всегда тяжело работать, потому что он быстро устаревает. Как вы работали с этим?
– Я всегда пишу, пытаясь воспроизвести манеру разговора и лексический корпус людей, о которых пишу. Слесаря должны говорить «по-слесариному», менты – по-ментовски, журналисты – по-журналистски, а геймеры – по-геймерски. Конечно, это всё имитация, поскольку я не мент и не геймер. В силу этого, в тексте всё время вылезает автор – мужик средних лет со своими любимыми словечками.
– И как вы боретесь с этим мужиком?
– Кое-что я на ходу вычищаю, кое-что не получается, но именно для этого служат бета-ридеры (люди, тестирующие текст на читабельность – прим. авт.). В этом качестве я смело привлек в этот раз своих детей и невестку. Они сказали, как и что сейчас говорит современная молодёжь и в каком контексте. Так что за сленг я спокоен и претензий не принимаю (смеётся). По поводу всего остального косяки можно, наверное, найти.
– С кем конкурирует сегодняшний отечественный писатель?
– Он не конкурирует с западными авторами, с классикой, с новостными лентами. Он живёт в условиях, когда совершенно неочевидно, почему взрослый человек должен читать художественные книжки. Тем более, современные, тем более, написанные соотечественником, тем более, находящимся внутри страны.
– Да, звучит как-то немодненько.
– Да. Последние лет двадцать-тридцать был целый слой авторов, который находился под гнётом недобросовестной конкуренции. Это детские авторы. С одной стороны, их поджимала советская классика: зачем мне покупать Эдуарда Веркина или Светлану Лаврову, если я люблю Крапивина, Гайдара и Рыбакова. С другой стороны, они конкурировали с западными коллегами. Ещё не было понимания, что на русском языке или на языке народов России пишутся очень важные вещи про нас, здесь и сейчас.
– Какова была ситуация в российском книгоиздательстве тогда?
– Издатель, относившийся к книгоиздательству, как к чистому бизнесу, без какой-либо гуманитарной или художественной составляющей, понимал, что ему нужно издать какое-то количество книжек, и продать их с максимальной рентабельностью. Ответ был безошибочным: с отечественным автором не связывайся. Сначала ты должен его найти, платить ему пусть и мизерные, но деньги, вкладываться его раскрутку, придумывать картинки, привлекать художника. Куча геморроя при полном понимании, что первые книги первых десяти авторов мало, кто купит.
– И тогда они пошли на Запад?
– Там книги не только раскрученные, но и отобранные. Например, о том, что вышла книжка на голландском языке, ты узнавал, поскольку ее перевели еще и на английский. А раз её перевели, значит, она чего-то стоит. Так тебе ещё поможет её издать грант института Гёте, или другого гуманитарного органа той или иной страны. И если посмотреть на самые красивые детские книжки нулевых – первой половины десятых, в переводных изданиях практически везде было указано: издано при помощи такого-то органа такой-то страны.
– То есть, издатель вообще ничего не тратил?
– Он получал готового автора, готовый макет, перевод ему оплачивал иностранный партнёр и книжка выходила с обалденными картинками, с очень хорошим текстом. Вот только одна загвоздка: эта книжка не про нас. Она про заграницу. Гарри Поттер спас чтение во всём мире. Если бы не Роулинг, нынешние сорокалетние наверняка перестали бы читать, потому что они поняли, что есть видеоигры, есть сериалы, интернет, чатики и всё это куда интереснее, чем трудноусваиваемый продукт, через который надо продираться. Еще и книжки толстые. Гарри Поттер спас чтение. Но Гарри Поттер любит пудинг. Ни один отечественный подросток не любит пудинг, он любит семечки или чипсы. Гарри Поттер – совершенно другой герой. Он шикарный спаситель всего, но нужна всё-таки местная специфика. И издатели, поиздавав западные книги с огромной маржой, в этом убедились. Надо работать с отечественной литературой.
– И как изменился книжный бизнес?
– Дальше случились два счастья. Огромное счастье, что отечественная подростковая литература к тому времени ещё не вымерла. Её и дустом пробовали, и мухобойкой. Писатели нанимались на любую работу, но продолжали писать. С другой стороны, были институты, которые их поддерживали, типа конкурса «Книгуру», конкурса им. Крапивина в Екатеринбурге и так далее. «Зверский детектив» Анны Старобинец – мегахит, и Нину Дашевскую знают все, и Веркин уже котируется как и взрослый автор, и Светлана Лаврова вполне себе издаётся. Детские авторы стали коммерчески успешными и, самое главное, люди их читают.
– А взрослые?
– Со взрослой литературой ситуация пока несколько иная. Есть люди, читающие отечественную прозу, их не то, чтобы очень много. Когда человек говорит, что лучше почитает произведения классиков или западных авторов, в девяноста процентах случаев это означает, что он не читает ничего вообще. Тот, кто хочет читать и понимать, что происходит с ним, как с человеком, как с частью семьи, как с частью общества – поскольку он живет здесь, в нашем обществе – должен читать современную отечественную литературу. Пока люди не начнут читать, они не начнут читать отечественную прозу. Когда они всё-таки поймут, что без этого не обойтись, они возьмутся и за своих современников, пишущих на их языке.
– Вы ходите на работу, у вас двое детей, как вы успеваете писать?
– Не знаю (смеётся). Ночами, в выходные, в новогодние каникулы, в праздники. У меня выработался специальный подход к творческому графику. Я начинаю книжку поздней осенью, чтобы ближе к середине [истории] оказаться на стадии новогодних каникул, когда все будут есть салаты, бухать и ездить на шашлыки. В это время я буду писать большую часть середины и дальше уже будет проще закончить текст «с горки» и можно будет совсем близко подойти к финалу.
– Вы жёстко редактируете собственные тексты или у вас сразу всё получается?
– Итоговый чистовик отличается от черновика не очень сильно. Убираю повторы и лишние куски. Иногда бета-ридеры подсказывают, что какой-то кусочек непонятен и его надо разжевать. Я всё-таки исхожу из того, что хорошая литература – это продукт, который узнаётся с первого предложения. Абзац Набокова невозможно спутать ни с чьим другим абзацем. Как и абзац Чехова, абзац Конецкого, абзац Стругацких и прочих. Я люблю таких авторов и пытаюсь писать именно так. Поэтому мой текст может быть ершистым, корявым, с заусенцами, но он специально так сделан, потому что мне, как читателю, близок именно такой текст.
– «Убыр» у вас совершенно не корявый. В текст погружаешься словно в тёплое море.
– Столько, сколько за «Убыра», мне не прилетало критики по части стиля ни за один другой текст.
– Давайте, я сейчас, как джедай сделаю магический жест рукой и вы забудете критиков «Убыра»?
– Нет, это тоже полезно. Всякий опыт полезен. Мне повезло: я начал писать довольно взрослым человеком и научился не закладываться на успех и не оглядываться на неуспех.
– Меня бес попутал заглянуть в несколько писательских форумов, передо мной открылся портал в ад. Какие-то нафталиновые люди что-то говорят на советском. Складывается ощущение, что сегодняшний литературный мир – очень маленький. Насколько он москвацентричный?
– Литература сегодня очень столицецентрична, это факт. В регионах живет гораздо меньше пишущих людей. Они есть, но их не очень много. Региональные издательства можно перечесть по пальцам. В советские времена их было очень много, целая сеть, они опирались на региональных авторов. Сейчас этого нет. Это плохо. Плохо и то, что до читателя не доходит книга в её классическом, бумажном виде. Если она издаётся тиражом полторы-две тысячи экземпляров, то даже по авторизованной сети «Читай-город», которая принадлежит АСТ-ЭКСМО, в каждый город придет единичное количество экземпляров. В миллионном Челябинске, я уж не говорю про Владивосток, её смогут купить два-три человека. Этого даже для книжного клуба не хватит, чтобы её обсудить. С другой стороны, многие тиражи в полторы-две тысячи книг попросту не распродаются: то ли не нашли своего читателя, то ли не нужны аудитории.
– Звучит не особенно оптимистично.
– Ситуация странная и так себе работающая, это факт. Другой факт: несмотря на то, что какие-то издательства закрываются, их становится всё больше, каждый год появляются новые книжные серии, новые авторы, у которых появляется большое число читателей. Некоторые из них, конечно, являются проектами. Некоторые – нет. Популярность, которую получили книги Лии Арден из серии «Мара и Морок», издающиеся стотысячными тиражами, не снилась абсолютному большинству авторов, считающих себя живыми классиками. Это нормально, это признак живой литературной жизни.
– Как-то модная московская редакторка, поглядев на мой роман, спросила: «А можешь пятнадцать романов на эту тему написать»?
– То, что некоторые издатели мыслят книжными сериями, думают только о коммерческом успехе, о пятнадцати книжках подряд – это вещь понятная. Они так привыкли. Но это феномен вчерашнего дня. Сегодня многие издательства уходят от серий. Раньше даже постоянный автор приходил к издателю с новой книгой и тот думал, в какую серию её поставить. Если же приходил автор со стороны, то часто мог услышать, что книга хорошая, но ни в какую серию не подходит. Сегодня ситуация изменилась. Сейчас каждая новая книжка имеет самоценность, это продукт в себе. Под напором внешних обстоятельств индустрия меняется. Меняется активный читатель, появляются новые игроки в виде книжных клубов, сообществ, видеоблогеров. И тут впору говорить о том, что рулят уже не нафталиновые авторы из 84-го года, а скорее, авторы из «китайских» литературных сообществ, которые фигачат в интернете книжки с продолжениями. Они не так заметны, но гораздо более платёжеспособны и более живы.
– А, это знаменитые подростковые фэнтези в азиатском сеттинге с бесконечным продолжением?
– Да, «Автортудей», «Литмир» и прочие, о которых мы мало знаем, но когда они прорываются в бумагу, как Лия Арден, это нас изумляет. Но это факт, который, сам по себе, очень хорош. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы ни тупым и тяжёлым предметом. Если человек прочитал книгу, которая сегодня представляется нам недостойной, глупой, примитивной, порнографической или ещё какой-то, и мы её запретим, что из этого последует? Что другой книги читать человек уже не будет, тем более, подросток. Если же он прочтёт эту недостойную, глупую, примитивную и порнографическую книгу, то он, скорее всего, прочтёт и вторую, и третью.
– А там, глядишь, привыкнет к чтению.
– Да. Так это и работает. И то, что сейчас появляются очень популярные книги, это очень круто. Потому что на одном Пелевине, при всей моей дикой любви к его раннему творчеству, далеко не уедешь. Все иронизируют насчет ежеосеннего релиза новой книжки Пелевина, мол, «он уже не торт», но это – один из немногих поводов, который позволяет федеральным медиа вспомнить о том, что у нас, вообще, есть литература, есть книги. Книга у нас сегодня воспринимается как нечто позавчерашнее. Поэтому, все призывают учить детей читать, чтобы они стали умнее, но сами читать не хотят. Это положение меняется. Дети и подростки читают. Да, они читают то, что не нравится многим взрослым, и слава богу.
– Какие пять свежих романов отечественных авторов нужно прочесть сегодняшнему читателю, на ваш взгляд?
– Вспоминается советский фильм, в котором героиня Муравьёвой говорила: «Странно, что вы не читали «Трёх товарищей», их читала вся Москва». К счастью, эти времена закончились. Нет пяти, или десяти, или ста романов, которые тебе необходимо прочитать, пока ты не умер. Необходимо прочитать тысячи романов, пока ты не умер. Или тысячи поэм, если ты не любишь прозу. Или тысячу томов манги или графических романов, если тебе они нравятся. Мы сейчас живём в то время, когда нас окружает множество культурных продуктов, которые могут существовать не только на разных языках, но и вообще без языка, в виде картинки. Они сходны лишь в одном: это истории, продлённые нарративные творения, которые можно читать и получать эмоциональную встряску, прикипая к героям. И у каждого ряд этих творений может быть своим. Тут должна следовать классическая фраза про арбуз и свиной хрящик. Когда ты не успеваешь прочесть что-то, потому что уже и так читаешь пять классных книг, эта ситуация нормальна не требует исправления. Читай, что тебе нравится. Чтение – это огромнейшее удовольствие в жизни. «Ты говоришь, что это вкусно, потому что настоящей вкуснотищи не пробовал» – такой подход не работает. А вот ситуация, когда человек ноет, что читать нечего и поэтому не читает ничего, требует исправления. Но исправления изнутри. Человек сам должен попробовать пролистать первые пятнадцать страниц книги и понять: его эта книга или нет. Либо найти в соцсетях или мессенджерах человека, который ему симпатичен, посмотреть, что он читает и, исходя из этого, определить свой ближайший круг чтения.
– Последний вопрос: бумага или электронка?
– К сожалению, для меня уже электронка. Бумагу читаю с большим трудом, она неудобна, её боишься помять, порвать или забрызгать. Да и глазок уже не хватает (смеётся), там шрифт не увеличишь. А на телефоне я выставил нужный мне размер шрифта и читаю. И всегда с собой тридцать-пятьдесят книг, есть, чем переложиться. А бумажных книг взял с собой два тома и чемодан уже полон. Но бумажные книги всё ещё покупаю, потому что это красиво. Их нравится листать, нюхать и отмечать какие-то кусочки.
Оригинал
