«Кинопоиск», 22 апреля 2025
«Это время незаметного конца света». Шамиль Идиатуллин — о лисах, шпионах и страхах 1980-х
В Яндекс Книгах выходит «Смех лисы» — новый аудиосериал Шамиля Идиатуллина (автора «Города Брежнева» и «Возвращения „Пионера“») в озвучке Сергея Гилёва. Это приключенческая история, в которой подростки времен перестройки спасают военный поселок от загадочной эпидемии. Юрий Сапрыкин поговорил с автором о том, что волновало в 1980-х героев и автора книги, — о страхах, эзотерике, кроссовках, катастрофах и книжках про шпионов. Бумажное издание выйдет в «Редакции Елены Шубиной» в конце мая.
— C чего начался «Смех лисы»? Какой был первый импульс?
— На меня вышел очередной кинопродюсер с просьбой придумать историю про 1980-е с референсом типа «Очень странных дел» или «Жизни на Марсе». Я сам человек из 1980-х и долгое время мучился из-за того, что это очень интересное, своеобразное, эстетически и этически диковатое время никем не вспоминается и никак не рефлексируется в культуре. Ровно поэтому я написал «Город Брежнев». Как человек, который не умеет укладываться в поставленные рамки, я придумал вместо одной заявки штук восемь разной степени развернутости. Одну докинул в конце уже для кучи. Беседовали с женой. Говорю: я написал про маньяка, про вампиров, про путешествия во времени. Давай что-нибудь еще вспомним. А она выросла в городе Канске Красноярского края. Помимо того, что там была написана одна из первых фантастических книг новой Советской страны, «Страна Гонгури» Вивиана Итина, и что с конца 1940-х там преподавал в школе военных переводчиков молодой лейтенант Аркадий Стругацкий, этот город интересен тем, что вокруг него много военных частей. И супруга вспомнила, что у них рядом с летным полком лежал осколок самолета, то ли разбившегося, то ли прикопанного за ненадобностью. Никто не знал, что это такое, летчики и гражданские власти говорили: это не наше. Я говорю: все, ни слова больше. Пошел придумывать историю, докрутил ее какими-то моментами. На очередном витке общения уже с другими продюсерами мне заказали по ней киноповесть — по сути, костяк сценария. Но оставили за мной права на любое использование, помимо кино. А потом Яндекс Книги выбрали эту историю и предложили написать по ней книжный сериал.
— В массовой культуре есть четкий образ 1990-х: бандиты, кожанки, все стреляли в людей и бегали абсолютно голые. Сейчас постепенно выстраивается образ 2000-х как такого беззаботного счастливого времени в диапазоне от фильма «Питер FM» до мема «Верните мне мой 2007-й». А всем понятной картинки про 1980-е действительно как будто нет. В лучшем случае это время показывается как прелюдия к 1990-м, как в «Слове пацана»: больших бандитов пока нет, но есть маленькие. Что случилось с 1980-ми? Почему они оказались вытеснены или забыты? Есть ли что-то в этом времени, что сейчас тревожит?
— Это определяющее для нынешней эпохи время. На мой взгляд, сегодня оно повторяется. 1980-е — это время незаметного тихого конца света, конца мира, каким мы его знали. Как пела группа R.E.M., «It’s the end of the world as we know it». Кто-то это понимал, а большинство не понимало совсем. Люди жили с ощущением, как в книге Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось». Были какие-то подземные толчки, но мы их не замечали. Улетали птицы, падали мертвыми жуки, накатывал холодный ветер, неожиданно менялась погода. Становилось тревожно. Все закончилось распадом Советского Союза и двухполярного мира. Это травматический для многих выживших период, поэтому его и не вспоминают. Про 1990-е говорили: прошли, и слава богу. Про 1980-е говорить не хотелось совсем.
— Это интересная тема — страхи 1980-х. Сначала страх ядерной войны. В школах заставляют петь хором «Ядерному взрыву нет-нет-нет», изучаются поражающие факторы ядерного взрыва, детей водят смотреть на бомбоубежища. После Чернобыля начинается страх радиации. Ходят слухи про катастрофические подробности, о которых по телевизору не рассказывают. Потом всех начинает волновать экология: дышать нечем, воздух грязный, вода отравлена, надо что-то делать.
— Да-да, все пытаются найти приборы, которые замеряют уровень пестицидов или гербицидов в картошке. Вообще, для этого были серьезные основания. Действительно, очень плохо стало с экологией. Очень плохо стало со жратвой. Считается, что это началось при Горбачёве, но в моем родном Татарстане талоны на масло и мясо ввели задолго до него. Потом Афганистан. Для меня это событие, которое сломало Советский Союз и вообще мировое устройство. Все 1960–70-е годы Советский Союз из недоброго, но ослепляющего своим величием божества постепенно превращался в партнера. Который лучше, чем невменяемые капиталисты-империалисты. Который хочет добра и часто его делает. Это ощущали и в Египте, и на Кубе, и в других народных демократиях третьего мира. Когда прилетал волшебник в голубом вертолете и бесплатно строил им ГЭС, пускал свет в дома, врачей привозил, даже Японию от полиомиелита вылечил. И все понимали, что с нами можно иметь дело. Особенно исламский мир, тем более в СССР с уходом Хрущёва перестали отчаянно бороться с религией.
И тут мы вводим войска в Афганистан, и все понимают, что нет, дружить нельзя. Это страшный удар по тому, как нас воспринимают в мире. И на этом сыграли наши исторические недруги и просто несостоявшиеся партнеры. Этот перелом очень сильно сказался на всем. Я когда читал книжку Линдквиста «Впусти меня», где действие происходит в 1980-е, обратил внимание, какое место там уделяется истории о советской атомной подлодке, замеченной у берегов Швеции. Об этом пишут на первых полосах газет. Всех волнует, что она там делает. Она просто так плавает или шарахнуть по нам собирается?
— В шведской экранизации «Впусти меня», кстати, очень точно вставлена песня Secret Service «Flash in the Night». Она звучит там ровно так, как слышалась в начале 1980-х — с ощущением потерянности и тревоги.
— Эта поляризация, разделение на нас и на всех остальных странным образом сочетались с первым по-настоящему массовым притоком западной культуры. По телику постоянно крутили итальянскую эстраду и фестиваль в Сопоте, у всех уже были магнитофоны, бобинные или кассетные, где играли не только Высоцкий и Вилли Токарев, но и западная музыка. Население массово переодевалось в джинсы и кроссовки. Мои приятели мечтали записаться в легкоатлетическую секцию, чтобы купить шиповки Adidas, спилить шипы и ходить в них, как в кроссовках. Притом что стоили они дико дорого, одна зарплата инженера. Но все что-то такое покупали. И это сочеталось с искренним патриотизмом и желанием навалять любым америкосам, если они, не дай бог, к нам сунутся.
— Да, подростки слушают итальянцев и Modern Talking и искренне верят, что мы живем в лучшей на свете стране и как же нам повезло.
— Ровно это ощущение описывается в «Смехе лисы». Тут есть ошибка памяти, о которой есть смысл сказать: Горбачёв пришел к власти весной 1985-го года, и принято считать, что тогда и началась перестройка. Ни фига. Первые года полтора Горбачёв — это был такой Андропов на стероидах. Он пытался подмять под себя западных переговорщиков, отстоять заскорузлые советские принципы, всех продолжали сажать и прочее. Летова в конце 1985-го начал преследовать КГБ, потом его отправили на принудительное лечение в психбольницу, и у него были все основания спеть: «Как убивали, так и будут убивать, как запрещали, так и будут запрещать». И в 1987 году, когда перестройка действительно началась по полной (и когда происходит действие моей книжки), она ведь воспринималась не как шаг к реальному обновлению, а как очередная начальственная придурь. Была кукуруза, было освоение целинных земель, была пятилетка качества. Теперь перестройку придумали. Ну ок, будем соответствовать.
— В «Смехе лисы» много страхов 1980-х. Это и катастрофа теплохода «Александр Суворов», про которую нигде не пишут, но все говорят. И секретные объекты, где хранится непонятно что. И эпидемия, которая вызвана непонятно чем.
— Удивительное рядом, но оно запрещено!
— Я подумал еще, что ощущение опасной тайны, которая прячется за каждым углом, во многом связано с политикой гласности. Когда пресса постепенно начинает выкладывать карты на стол и говорить: а вот об этом вам не рассказывали, а здесь все было совсем по-другому; все, в чем вы были стопроцентно уверены, это была неправда. И лисы не то, чем они кажутся.
— Именно что. Ровно на это время приходится уже не пик, а скорее угасание позднесоветской эзотерики, которая расцвела с середины 1970-х годов. Людей прекращают постоянно накачивать идеологией, а в бога верить не дают. Поэтому они начинают верить в филиппинских хилеров — хирургов, которые залезают пальцами в живот. Ну, и далее прополис, мумиё как главные лекарства, уринотерапия. Последователи Порфирия Иванова, которые должны обливаться холодной водой, ходить босиком и называть всех «детками». К 1987-му это уже пошло на спад, но все равно сохранилось, тем более в книге у меня речь не о крупном городе, а о поселках, куда многое доходит с опозданием.
— В «Смехе лисы» есть трогательный момент, когда ваша героиня Райка берет с полки в школьной библиотеке книжку и начинает читать. И дальше начинается такая забористая советская военная проза, как из альманаха «Подвиг». Кажется, за этим тоже стоит детский опыт беззаботного чтения, когда проваливаешься в первую попавшуюся книжку, которую вытащил с полки.
— Конкретно этот эпизод — это Роман Ким, фильм «Через Гоби и Хинган», вот это всё. Тогда нам очень хотелось подвигов, а с подвигами было тяжело, про шпионов к тому времени писать уже было не принято, а если принято, то не про таких, как мы любим. Не с цианистым калием в воротнике и ручкой, стреляющей отравленными перьями. Я помню, в середине 1980-х выходили фильмы, которые начали снимать еще при Андропове. Это был последний всплеск влияния КГБ на культурную общественность, и это было довольно скучно. Был такой фильм — «Канкан в английском парке», там диссидент выезжает за рубеж и долго устраивается на работу то ли в «Голос Америки», то ли на BBC. Его Тимофей Спивак играл. Я сижу весь фильм такой: зачем я это смотрю? В конце его наконец принимают на работу, и он думает: так, первый круг пройден, будет что доложить начальнику, теперь осталось внедриться дальше. И тут я понимаю, что он шпион все-таки, наш советский разведчик, йес-йес-йес! Но в целом стоимость этого мучения была неочевидна, не о таком шпионстве мы мечтали. Хотелось нашей советской джеймс-бондовщины, а ее очень не хватало.
— В «Смехе лисы» еще чувствуется любовь к подростковой прозе из журналов «Пионер» и «Костер». Тоже утонувший материк, от которого остался на поверхности разве что Крапивин, и то относительно. Это важная для вас линия?
— Я большой фанат правильной советской детской литературы, в той части, которая умудрялась уклоняться от идеологического диктата. Если зайти в школьную библиотеку 1970–80-х годов, большая часть полок там была занята книгами условной Марии Прилежаевой или Зои Воскресенской про Ленина. И это было невыносимо. Притом что вообще Зоя Воскресенская — человек интереснейшей и трагической судьбы, полковник внешней разведки, наш резидент в Швеции, жена разведчика, который погиб при невыясненных обстоятельствах. Была история с ее начальником, легендарным разведчиком Павлом Судоплатовым: после расстрела Берии и Абакумова его посадили в числе их первых подручных. Он до конца 1960-х сидел во Владимирской тюрьме, вышел искалеченным, с переломанными костями. Его никуда не брали на работу, и спасали его бывшие сотрудницы, полковницы МГБ Зоя Воскресенская и Ирина Гуро. Он по их заказу писал под псевдонимом книжки про революционеров. У Воскресенской, по-моему, одна-единственная повесть не про Ленина — «Девочка в бурном море». Там советская девочка живет в нейтральной Швеции военных времен. По улицам нацисты ходят, у нее сосед — мальчик с гитлеровской челкой и с соответствующей повязкой на руке, она его ненавидит. Очень крутая вещь. Понятно, что Воскресенская не рассказала большей части того, что знала и чем занималась. А писать ей бесконечно приходилось про Ленина. Естественно, я это не любил, как и вторую часть школьной библиотеки, которую составляли классики. Или бесконечные рассказы о природе.
А «Пионер» и «Костер» я подбирал в макулатуре. Там были замечательные авторы, многих звали почему-то Юриями: Юрий Томин, Юрий Коваль, Юрий Сотник. Еще был Юрий Коринец, он похуже, и Юрий Яковлев, крепкий середняк. Но Томин был великий. Мне очень нравились его повести и рассказы 1960-х годов, написанные под Хемингуэя, и фантастика конца 1970-х, написанная уже по-своему. Его «Карусели над городом», наверное, самая близкая к «Смеху лисы» книжка — стилистически и тематически. Там совсем фантастический сюжет про то, как в маленьком провинциальном городе Кулеминске в школьном подвале вдруг появляется младенец, который очень быстро растет. Он инопланетянин. Там есть учитель физики, такой растрепа, нерд, по-нынешнему говоря, и его довольно вредный друг-пятиклассник. Они должны этого младенца от всех скрывать. От этого возникает большое количество приключений и недоразумений, очень смешных и крутых. К тому же это настоящая энциклопедия советской школьной жизни 1970-х. И «Смех лисы» я писал с благодарной памятью ровно о таких книжках.
— И в «Возвращении „Пионера“», и в «Смехе лисы» есть довольно мощные куски, описывающие впечатления путешественника во времени. Причем попадающего не в доисторический мир и не ко двору короля Артура, а остающегося в России в пределах плюс-минус 50 лет. И это очень страшные фрагменты. Если попробовать ощущения человека, который переместился на 30 лет вперед или на 60 назад, — это совершенно невыносимо. Ты не можешь адаптироваться в прошлом, и ты совершенно не готов к тому, каким оказалось будущее. Это тоже важная для вас тема — не надо пытаться выбрать себе другое время.
— «Никогда не возвращайтесь в прежние места». Да, это важная для меня тема — и сама по себе, и как атрибут коллективного бессознательного. Сейчас полно такого: «Надо было вернуться в прошлое, надо было убить Гитлера, надо было не пустить Горбачёва к власти, надо было не допустить развала Советского Союза…»
— Или просто: боже, как тогда было хорошо!
— Для меня тоже было некоторым интеллектуальным и моральным усилием представить, как я возвращаюсь назад. И понять, что мне там категорически не понравится. Даже если я вернусь во времена, которые воспринимаются как более благостные, например в тучные нулевые, это тоже не понравится. В рассказе Аркадия Стругацкого «Подробности жизни Никиты Воронцова» герой возвращался раз за разом в свои 15 лет и проживал жизнь заново. И это для него была адская кара, мука нечеловеческая. Он становился молодым, у него переставало все болеть, а уж я понимаю, насколько это существенная вещь. Ему было проще общаться с противоположным полом, проще разбираться с врагами. Но это не спасало. И там два эпизодических героя, которые друг другу эту историю рассказывают, говорят: не дай бог вернуться в мой 1941-й или 1945-й. Собственно, стихотворение Шпаликова ровно о том же: «Там, где мама молодая и отец живой», и сам я юный, но не дай бог туда вернуться.
— Лисы в нашей нынешней литературе — это чаще всего оборотни из восточной мифологии. И у Пелевина они такие, и у Старобинец, и у всех они более-менее такие. А у вас лисы, конечно, связаны с Японией, но не сказочной. Они носители вполне конкретного вируса. Они основаны на реальных лисах? Бывают ли лисы, которые смеются «Хэ! Хэ! Хэ!»? Откуда они в вашу книгу забежали?
— Лисы вездесущие, они любопытные, они юркие, они сопряжены в нашем подсознании — спасибо сказкам и мультикам — с какой-то опасностью, но не смертельной. Я сам в лесу сталкивался с лисой. Это было в прошлом году на Камчатке, мы с друзьями бродили по лесу, и тут выскочила лиса, долго-долго на нас смотрела, потом начала бегать туда-обратно. Очевидно, она была не дикая, время от времени туристы ее подкармливали. Но сразу было понятно, что куснет — мало не покажется.
— Что мы знаем о лисе?
— Мы знаем, что в реальной жизни лисы — одни из главных переносчиков бешенства. Большинство вспышек бешенства, которые происходят в лесистой местности, связаны с лисами. Лиса забралась в курятник, задушила кур или покусала собаку, и понеслось. Поэтому лисы, к счастью или к сожалению, — это самый реалистический элемент романа.
Автор: Юрий Сапрыкин
