«Кареглазый Громовик»

rd2В начале 2013 года отличный писатель и славный редактор Александр Етоев предложил мне поучаствовать в сборнике рассказов о детях, который готовился издательством «Азбука». Предложение был неожиданным, компания предлагалась серьезная, рассказы я всерьез никогда не писал — короче, я согласился почти сразу. Рассказ сложился быстро — и настолько беспощадно, что я несколько смутился. Но составителям, Александру Етоеву и Павлу Крусанову, текст понравился. Так я официально стал рассказчиком.
А книга, часть средств от реализации которой идет в Благотворительный фонд Константина Хабенского, получилась хорошей и сильной.



— Ну и что, — сказала девчонка. – Зато у нас машина есть, джип, вот. И папа сказал, что вторую купит.
— Па-адумаешь, — протянул Данька. – А моя мама…
Он решил соврать, что мама купит третью, и не джип, а гоночную, но не успел. Девчонка заулыбалась и повторила:
— Мама. Мама, да? А папы нету, да?
Данька запнулся и понял, что деваться некуда. Он хотел сказать круто, хотел сказать красиво, хотел сказать длинно и в рифму. Но сказал очень просто и как надо:
— Зато у меня есть Громовик.
— Кто-о?
— Громовик, кареглазый.
Глаза у девчонки, не карие, конечно, а серые и вредные, скакнули. Она помотала головой так, что вредная светлая коса выскочила из-за спины и спряталась снова, как язык хищной, но косоватой ящерицы.
— Покажи, — потребовала она.
Данька немножко смутился.
— Не с собой.
— Что ты врешь, Громовик не может быть не с собой. Врешь ты все, понял? Врун!
— Ах, я врун? Я врун?!
Данька задохнулся, подыскивая слова, и понял, что слова не нужны.
— Щас, — сказал он с угрозой. — Щас-щас.
Развернулся и почти побежал к своему купе.
Данька чуть не воткнулся в ребро жесткой двери, хотя щель была пошире, чем плечи. Поезд качнулся назло. Вредная девчонка наверняка захихикала, но Данька озираться не стал. Пусть хихикает, недолго осталось. Потом Данька хихикать будет.
Мама смотрела в окно и не обернулась на грохот, с которым ввалился сын. Данька думал почему-то, что мама опять в туалете, десятый раз, или в курительной, поэтому немножко растерялся. Но мама не отрывалась от далекого белого домика на самом краю желтого поля. Домик еле заметно отворачивался от поезда, как первоклашки от завуча.
Данька понял, что если будет тихим и быстрым, как Макс-молния, помощник Громовика, то мама его вообще не заметит, и принялся тихо и быстро раздвигать молнию чемодана. Почти получилось, замок вжикнул совсем шепотом, но мама, как всегда, заметила. В самый неподходящий момент, когда Данька нащупал папочку с бумагами, а в ней — направление.
— Нюшка, ты что ищешь? — спросила мама, с трудом отвернувшись от окна.
Данька невнятно пробормотал что-то убедительное и поспешно зашуршал пакетом с фруктами. Мама показала улыбку, хотела что-то сказать, но отвернулась снова – будто в окно смотреть. Но зажмурившись в окно не смотрят. А мама зажмурилась – Данька это по ресницам видел.
Обычно в таких случаях Данька неловко прижимался к маме и гладил по рукаву или по плечу, а мама обнимала Даньку и быстро успокаивалась. Но сейчас было некогда. Надо было показать вредной девчонке… Всё ей показать, в общем.
Данька убрал направление за спину и выскользнул в коридор.
Вредная девчонка не смылась, как он опасался. Стояла и ждала с очень нахальным видом.
Данька торжествующе вытащил бумагу из-за спины и сунул девчонке под нос.
— Видала?
Девочка, снисходительно улыбаясь, протянула руку. Данька отступил, не опуская бумагу.
— Так читай. Видала?
Девчонка увидала. Поспешно отступила на шаг, и глаза у нее снова запрыгали, как пара зайцев.
— И кто из нас брехло? – свирепо уточнил Данька.
Девчонка распахнула рот, захлопнула и бросилась в свое купе.
Данька торжествующе улыбнулся.
Улыбался он недолго, даже убрать направление в прозрачный файлик не успел. Из купе, в которое драпанула девчонка, выдвинулись пузатый дядька и тетенька с прической. Наполовину выдвинулись, едва уместившись в проеме. Но уместились — и принялись разглядывать Даньку, будто карпа в рыбном ряду. С брезгливым восторгом. Девчонка басовито нашептывала между локтями родителей.
Данька хотел сказать что-нибудь крутое и резкое, как положено помощнику Громовика, но ничего не придумал, поэтому просто попятился. И уткнулся в маму.
Она стояла и смотрела. Не на Даньку – на пузатого дядьку и тетеньку с прической. Не отрывая глаз, положила пальцы Даньке на плечи, и лицо у мамы как-то изменилось – как, Данька рассмотреть не успел, потому что мама прижала его спиной к себе.
Пузо с прической переглянулись и поспешно скрылись в купе, мягко лязгнув дверью. Может, вредной девчонке нос прищемили, злорадно подумал Данька.
— Да, — сказала мама лязгнувшей двери незнакомым тоном.
Данька неудобно задрал голову, чтобы понять мамино выражение лица и объяснить, что эти дураки сами первые выперлись и стали пялиться, как на бегемота в зоопарке. Но мама сама, оказывается, рассматривала Даньку – не как бегемота, а будто решая, обнять его или пенделя с разбегу отвесить. Мама никогда не отвешивала Даньке пенделей, даже без разбега, но Данька все равно поежился, торопливо юркнул мимо мамы в купе и принялся пристраивать направление на место.
Мама вошла следом, некоторое время понаблюдала за его суетой и сказала:
— Ну помнешь сейчас. Ладно, оставь, уже почти приехали.
Они не почти, они совсем приехали. Поезд плавно затормозил, а изображение в окнах сменилось резко – вместо полей потянулись блестящие длинные здания, похожие на рассыпанный конструктор «Лего» для гигантских роботов-трансформеров.
Перрон был тоже как из великанского «Лего» — разноцветный, отполированный и в сложных солнечных фигурах, будто из растопленного и тут же схваченного морозом сливочного масла.
Балки крыши напоминали велосипедные спицы, они не крутились, зато лучились звездочками и усиливали тепло и свет, падавшие вниз, на Даньку с мамой. Данька вздохнул и засмеялся. У них в городе солнца не было недели две – или сыпал мелкий противный дождик, или просто серое низкое небо лежало прямо на капюшонах и козырьках кепок, придавливая дома, деревья и людей. Данька думал, что это теперь везде так. А здесь было по-другому. Все правильно, здесь же Громовики живут, они умеют делать погоду. И для себя ее делают хорошей.
Теперь и Данька всегда будет с хорошей погодой.
Кроме мамы с Данькой никто из их вагона не вышел. Проводница, пару раз оглянувшись, с грохотом захлопнула дверь и поглядывала сквозь стекло на Даньку и на перронные часы под плакатом «Мечты сбываются», огромные и очень крутые, с кучей ярких циферблатов, крутящихся механизмов и деталей, которых отсюда и не разглядеть. Данька отвлекся от них, только когда мама дернула за руку и сказала:
— Не застывай опять, не найдем же.
Она уже успела поджечь сигарету и высадить ее наполовину.
Из дальнего вагона, оказывается, вывалили сразу несколько пар, которые утягивались за угол вокзального здания. Мама метнула окурок в урну, вцепилась левой рукой в ручку чемодана, правой — в Данькину кисть, и рванула. Но Данька все равно успел засечь прилипшую к окну вредную девчонку. И засечь успел, и сделать вид, что не замечает, просто шаг себе чеканит, мощно так. Но к сожалению, вздрогнул и головой повел, когда возникшая в окне рядом с девчонкой тетенька с прической послушала, что канючит дочь – а она явно канючила, – коротко шарахнула ей ладонью по башке и отдернула от окна, будто занавеску. Ну и занавеску вместо девчонки придернула.
Понятно.
Девчонку было немного жалко, хоть и вредная. Ладно, сама виновата.
Тут Данька отвлекся, потому что мама почти побежала под грохот чемоданных колесиков. Пришлось тоже бежать, на ходу поправляя рюкзак, тяжелый – мама собрала его, будто обратная дорога занимала не полдня на поезде, а неделю вверх по Джомолунгме. Это такая гора, самая высокая в мире. Без Громовика фиг залезешь.
Они успели увидеть, куда сворачивает группа, и через десять минут выскочили на другой перрон, совсем крутой, голубовато-стального цвета, с небольшим плакатом «Выбирай сердцем» под флагом. А я уже выбрал, радостно подумал Данька, но покосился на маму и вслух говорить этого не стал. Мама тяжело дышала и озиралась, опираясь на выдвижную ручку чемодана.
Зато не зря бежали — электричка подошла через две минуты. Вернее, не электричка, а ракета на рельсах, почти настоящая, тоже серо-голубая.
Данька испугался, что им с мамой не хватит места. В группе, за которой они гнались, было восемь человек, а ракета выглядела небольшой, как маршрутка. Только выглядела. Внутри она оказалась здоровенным вагоном, роскошным вообще, в черной коже и бархате. И пахло не салоном маршрутки, а свежестью и клубникой.
За спинкой каждого сиденья была сеточка, зажимавшая по бутылочке лимонада, минералки и пачке печенья. Данька, едва усевшись, вцепился в лимонад и покосился на маму, чтобы, если она возмутится, показать наклейку «Бесплатно» Мама не возмутилась. Она, откинувшись на спинку, дремала – а на самом деле рассматривала сквозь ресницы остальных пассажиров. Мама часто так делала, и никто не замечал, потому что ресницы длинные. У Даньки это получалось хуже. Ресницы короче, все такое. Ну так он и не девчонка.
К тому же рассматривать нечего. Украшений в салоне не было, а пассажиры оказались неинтересными – ни одного пацана, если мелкого балбесика не считать, в светлых кудряшках и очечках, к тому же сильно косоглазого. Он сидел у окна, не обращая внимания на пожилого отца, в старом, криво сидящем костюме. Больше на деда похож, но с дедами, дядьками и другим родственниками нельзя, Данька знал. Только родитель.
Остальные пассажиры были пассажирками. Девчонка младше Даньки, первоклассница, наверное, и две почти взрослых девицы, все с матерями. Мама как раз матерей и разглядывала. Хотя чего там разглядывать – сразу видно, что мама самая молодая и красивая, хоть вон у той на голове накручено не знаю что, а у этой губы торчат дудочкой и словно свежей кровью намазаны. Мама ни губ, ни ресниц не красила. Говорила: а зачем? Правильно, между прочим.
В общем, самым прикольным в вагоне были лимонад с печеньем. Данька быстренько сточил свою порцию, дождавшись сонного якобы кивка, вгрызся в мамину пачку и начал уже коситься на запасы, притаившиеся по соседству. Есть особо не хотелось, но и печенье, и лимонад оказались дико вкусными. В городе таких не было. И нигде не было. По крайней мере, Данька таких мест не знал. Вернее, теперь знал одно такое место. Покидать которое было почти жаль.
Глупость, конечно. Громовик ведь ждет.
Провести диверсионную вылазку к соседним сиденьям Данька не успел. Поезд быстро и плавно остановился, двери не открылись, а словно растворились, пахнуло теплом и теперь уже лимоном. Пассажиры, не говоря ни слова, принялись вставать и выдергивать чемоданы с багажных полок. Данька тоже поднялся, подхватил рюкзак и стал, дожевывая и допивая, дожидаться, пока мама шагнет в проход и направится к двери. Мама шагнула в проход, но к двери пошла не сразу. Она отняла у Даньки рюкзак, сунула туда ловко выдернутые из соседской сетки лимонад с печеньем. Повторила, вжикнула молнией, вернула груз сыну и только после этого пошла за чемоданом. У полки она задержалась и некоторое время рассматривала блестящий замочек возле ручки, словно там что-то было написано. Ничего там не было написано, в инструкциях отдельный пункт запрещал надписывать и маркировать любым способом предметы одежды и багаж.
— Мам, — сказал Данька нерешительно. Он знал, что иногда после такого разглядывания ненаписанных надписей у мамы резко менялось настроение. Пару раз после этого у них вся жизнь поменялась.
Данька сейчас не боялся ни темноты, ни маньяков, ни даже пауков из «Арахнофилии». Он боялся, что мама передумает – и они не выйдут на перрон, а дождутся, пока ракета развернется, и двинутся обратно. В город, к дождю, серой сырости, однушке рядом с лифтом, горелой каше, запаху лекарств, вонючим маршруткам, бесконечной продленке и придуркам-одноклассникам. К пустоте, несдержанным обещаниям и бессмысленной жизни.
Мама вскинула голову, повернулась в Даньке и широко улыбнулась.
Хана, понял Данька и судорожно начал вспоминать, какие волшебные слова спасли его от рева в последний раз.
Мама нашла слова быстрее, и слова были совсем другими:
— Да, Нюшка, идем-идем. Задумалась, прости.
Здесь, на конечной, перрона, считай, и не было. Был ослепительно белый зал, залитый прожекторами средь бела дня. В дальнем конце зала пассажиры выстроились в очередь к стальной блестящей раме и здоровенному охраннику, стриженному почти наголо и носатому.
Это был первый сотрудник Службы, которого увидел Данька.
Данька пытался рассмотреть, какое у охранника оружие, но ничего не увидел. Даже дубинки и наручников, кажется, не было. Данька расстроился, но быстро сообразил, что у охранника может быть кобура скрытого ношения или специальный такой стреляющий гаджет в рукаве. Ну или просто там, где живет Громовик, все охраняется без помощи человека. Например, рядом с каждой камерой установлен усыпляющий игломет.
Камер была куча, везде – и это только заметных. А Данька не сомневался, что незаметных еще больше. Дульных срезов он так и не обнаружил. Правильно, они же невидимыми должны быть. Это вопрос чрезвычайной безопасности.
Очередь двигалась быстро: охранник проглядывал документы и направление, мазал ими по своему столу, о чем-то спрашивал и отправлял сквозь рамку. Маму он и спрашивать не стал, просто показал рукой налево, дождался, пока она перевалит чемодан через коварный порожек, притаившийся сразу за рамой, а Данька проскочит следом, – и закрыл раму железной складной шторкой, как витрину магазинчика.
Слева был длинный коридор с дверьми. Над всеми, кроме одной, горела табличка «Не входить». Мама оглянулась на охранника, он кивнул и вяло ткнул пальцем. Мама прошептала «Спасибо», прошептала еще что-то, толкнула дверь, заглянула и подозвала Даньку, чтобы входил первым.
Данька бывал в разных кабинетах, когда ходил с мамой во всякие службы: в медуправление, паспортный стол, управу и так далее. Этот кабинет был совсем другим. Он на кабинет-то похож не был. Просто небольшая комната с двумя дверьми, у дальней двери пустой стол с креслом, перед ним два стула, справа и слева здоровенные окна. Даже не окна – просто от пояса и до потолка вместо стен были стекла. За столом никто не сидел, за стеклами справа и слева кресла пустовали. Стулья были заняты. Слева за стеклянной стеной сидел пожилой дядька с очкастым одуванчиком, не на одном стуле, конечно, но рядышком – видимо, дядька сиденья сдвинул. Справа – одна из взрослых девиц, которая покрасивей. Она так и не отрывалась от зажатого в руке экранчика, сердито елозя по нему пальцами другой руки. А ее мама, грузноватая тетка в строгом костюме и как раз с невероятной прической, смотрела в пол, подсунув руки под бедра.
К официальному разговору готовятся, понял Данька. Он знал, что такой разговор называется собеседованием или интервью, как по телеку. Расскажу потом, что, как звезда, интервью давал, подумал Данька, беззвучно хихикая, но веселье тут же растворилось в совсем большом и остром чувстве приближающегося счастья. Скоро у него будет Громовик. Кареглазый. Вот прямо сейчас.
Прямо сейчас не получилось – в дальнюю дверь никто не входил и в кресло не усаживался.
И Данька с мамой, в отличие от соседей, стульев не занимали. Хотелось сказать, что не больно и хотелось, весь день ведь почти сидели. Но сесть хотелось, очень. И от усталости, и от нервов, и от невыносимой уже близости счастья. Колени ощущались как ноющая пустота, и лимонад с печеньем превратились в прохладный туман.
Наконец Данька украдкой оперся о спинку стула, и мама сразу заметила – как, в общем, и планировалось. Она прислонила чемодан к стенке, сняла с Данькиных плеч и поставила на пол рюкзак и велела садиться. Сама не села, а встала рядом, поглаживая Даньку по голове и плечу. Данька такого не любил и обычно досадливо уклонялся, но сейчас решил перетерпеть.
В соседних кабинках появились дядьки, почти одинаковые, в костюмах, темноволосые и худые. Данька заметался глазами, сравнивая. Нет, все-таки не близнецы. В дальних кабинетиках, вид на которые Даньке заслоняли соседи, тоже вроде бы началось шевеление, но вглядеться не удалось. Дверь за креслом беззвучно ушла в сторону и вернулась – и перед ними уже стояла тетка почему-то, а не дядька. Круглая и хмурая.
Даньке это показалось плохим знаком. Он не ошибся.
— Без приглашения вообще-то не входят, — буркнула, усаживаясь, тетка в ответ на мамино «Здравствуйте». Данька тоже поздоровался, но сам себя почти не расслышал.
— Нас вообще-то пригласили, — запнувшись, сказала мама.
— Кто? – спросила тетка, вообще не глядя на них. Она копошилась в ящиках стола, чем-то там шелестя и погромыхивая.
Мама показала за спину, где остался охранник. Тетка, как ни странно, увидела — или догадалась.
— А, этот. Вы бы еще дворника послушали.
— Знаете, что, — сказала мама, багровея, — вы у себя сперва разберитесь…
Данька вцепился в стул и уставился в обтянутые брюками коленки. Стрелки даже на натянутых штанинах топорщились, как утром, – мама нагладила их, похоже, навсегда.
— Ладно, ладно, достаточно, — сказала тетка. – Устроили тут. Давайте.
Она похлопала по столу. Мама вытащила пачку листков из прозрачной папки и положила перед теткой. Тетка, опять не глядя, отпихнула стопку так, что листки рассыпались и чудом не спорхнули на пол.
— Что вы мне суете. Направление давайте.
— Оно сверху лежит, — сказала мама, не двигаясь.
Тетка подождала, помотала головой, кряхтя, дотянулась через стол до рассыпавшихся листков и подтянула их к себе, сводя толстыми наманикюренными пальцами в перстнях в аккуратную стопку. Ловко так. И принялась молча листать и шелестеть.
Мама постояла некоторое время, прожигая тетку прищуренным взглядом, широко шагнула и села на стул – на самый краешек.
Тетка перебирала бумаги и бормотала: «Так, копия паспорта… Свидетельства… О-мэ-эс, обе… Справка из школы…» Подняла голову и спросила, кажется, с ленивым торжеством:
— А опекунское?
— И опекунское, и завещание там, — твердо ответила мама.
— Что-то не нахожу, — пробормотала тетка, шелестя листками. – А, вот.
И зашелестела дальше, бурча: «Опекунское, копия, завещание, отказ от претензий…». Данька посмотрел на маму с гордостью – какая она все-таки победная, как здорово держится и одолевает всех нахальных дураков. Мама тоже посмотрела на Даньку. Как-то отчаянно. Глаза у нее блестели, губы были белыми, костяшки пальцев тоже — она, как Данька, стиснула край стула. Данька понял, что мама сейчас передумает. Встанет, извинится перед нахальной теткой, подхватит Даньку с вещами и убежит. Может, вещи даже бросит. И Данька останется без Громовика. И получится, что он всех обманул. И как докажешь, что это его обманули. Опять.
— Ну мам, – сказал он почти беззвучно. — Ты обещала.
Глаза у мамы дернулись от двери к двери. Она разомкнула будто склеенные губы, подбирая, наверное, слова. И тут тетка оторвалась от бумаг и спросила непонимающе:
— Громовик?
— Кареглазый, — поспешно уточнил Данька.
— Это… игрушка?
— Это не игрушка, — оскорбленно начал Данька, но мама поспешно перебила:
— Да-да.
Тетка смешно булькнула и спросила, не отрывая глаз от мамы:
— То есть вы из-за игрушки… Вы понимаете, на что идете из-за игрушки? Он вас, думаете, любить больше будет, ценить? Вы вообще…
— Да, да, да! – сказала мама, и каждое «да» было громче и звонче предыдущего.
Тетка вздрогнула, привстала и всем большим туловищем, как башня танка, повернулась к Даньке.
— Мальчик, а ты знаешь…
Даньке в нос ударила неприятная смесь запахов – сладких духов, пота и еще чего-то знакомого и очень здесь ненужного.
— Прекратите, — скомандовала мама. – Немедленно. Вам неприятности нужны?
Она опять была красивой, решительной и победной.
Тетка развернулась к ней, опершись на руки, которые с трудом удерживали такую массу, еще и покрасневшую да с вылезшим подбородком. Заорет – тоже заору, нельзя так на маму, подумал Данька. Но тетка сказала почти шепотом:
— Женщина, ну вы ведь… Вы ведь знаете, на что идете. Из-за игрушки?
— Какая разница, — горько сказала мама, тоже почти шепотом.
Тетка некоторое время хлопала густо накрашенными ресницами, медленно развернулась вправо, потом влево. Данька машинально проследил за ее взглядом. За окнами не было ничего интересного – пожилой дядька часто кивал, гладя сына по кудрявой башке, а толстая тетенька, некрасиво морщась, сморкалась в платочек, пока дочь и дядька брезгливо смотрели мимо.
Тут Данька вздрогнул, потому что обнаружил, что служащая смотрит уже на него, неудобно перекосившись в кресле. Данька опустил глаза, но потом разозлился. Он что-то плохое сделал, что ли?
Данька вскинул взгляд, но победить тетку в гляделки не удалось. Она со скрежетом, как холодильник по железному люку, отодвинула кресло, которое вообще-то умело беззвучно ездить на колесиках, и вышла, катнув последнюю волну запахов. Лапша из коробки это была, вот что за неопознанный запах. Лапшу Данька любил, но сейчас она была вообще никуда и низачем.
Данька растерянно посмотрел на маму. Она поморгала, нерешительно улыбнулась и привстала, явно собираясь окликнуть дядек за стеклом, не обращавших на маму с Данькой внимания, или даже пройти за дверь и привести кого надо. Но дверь опять убралась и вернулась, поставив в комнату дядьку. Примерно такого же, как в соседних кабинетах, при костюме, только постарше, поэтому не такого темноволосого.
Он сел в кресло, быстро пробежал крепкими пальцами по разложенным теткой бумагам, поднял голову, улыбнулся и сказал:
— Добрый день. Прошу прощения, у нас тут небольшие неполадки, но задержек больше не будет, обещаю. Я смотрю, вы хорошо подготовились, да, Данил?
Он подмигнул Даньке, который малость опешил, но быстро сообразил, что его имя написано сто раз подряд в бумагах, лежащих перед дядькой. Данька кивнул, мама решительно начала:
— Вы бы указали своим сотрудникам…
— Тщ-тщ-тщ, — сказал дядька, улыбаясь все так же, да не так. – Мы укажем, вам указывать не советуем. Объяснить, почему? Напомнить, куда вы приехали и с каким намерением?
— Нет.
Мама ответила негромко, но очень четко, и снова стиснула краешек стула.
— Разумно, — пропел дядька и углубился в бумаги. – Так, счета оплачены, анализы, ответственность за запрещенные вещи… Все есть, подписи… Все подписано, домашний адрес, код подъезда…
Мама торопливо сказала:
— Вы только запишите, там два двенадцатых дома, наш который у самой остановки.
Дядька убрал улыбку, опустил руки с листами на стол и осведомился:
— А вы это не написали, что ли?
— Написала, — растерянно сказала мама. — Но…
— Ну и все, чего талдычить-то. Я ничего записывать не должен, ваша забота, ваша ответственность. Хотите проверить еще раз – пожалуйста.
Он ловко, так, что ни листочка не выбилось, метнул пачку бумаг к маме.
Мама еще сильнее стиснула пальцы и сказала, чуть улыбнувшись:
— Нет, спасибо, не стоит.
Дядька улыбнулся, снова став симпатичным, ловко забрал документы, расписался на нескольких листах, мазнул ими по столешнице, рассовал по папкам, которые убрал в стол, из стола же вытащил две бумаги и вручил маме.
— Вот, это накладная, двадцать девятый склад. Громовик, правильно?
— Кареглазый, — торопливо добавил Данька.
Дядька добродушно согласился:
— Кареглазый, Данил, кареглазый, тут помечено. Это на четыре месяца дольше обойдется, вы в курсе, конечно? Да-да-да, прекрасно. Это направление для вас. Как заказ получите, мальчика… ну, вы знаете, по инструкции, а сами с этим вот в эйч-ар. Ну, там подскажут, уж не промахнетесь, уверяю.
Он засмеялся, но тут же оборвал смех, встал и указал на дверь. Мама тоже встала, резко, сказала: «Даниил, пойдем», и направилась к чемодану. Даньке этот «Даниил» не очень понравился, зато понравилось направление и то, как ловко здесь все устроено: дядьки в соседних кабинетах встали почти одновременно со здешним. Суровая девица уже удрала вместе с матушкой, а очкарик-одуванчик с пожилым папашей потихоньку собирали вещи, разложенные почему-то по углам.
— Спасибо, — сказал Данька, поправил рюкзак и пошел к маме, которая придерживала дверь уже из коридора. На пороге ему послышалось: «Деб-билы» — будто дядька шепотом сказал. Но дядьки в кабинете уже не было. И в соседних тоже не было совсем никого. И в коридоре никого не было – даже одуванчик с пенсионером улетели куда-то. Мама посмотрела на Даньку, и тут на полу зажегся пунктир огоньков, словно тропинка светлячков, ведущая к выходу, другому, и охраннику, тоже другому, хоть носатому и стриженому. Он вывел их на голубую дорожку, уходящую в красивый зеленый сад, почти лес. За деревьями были еле заметны длинные серебристые здания.
— Простите, — сказала мама, — а где двадцать девятый склад? Ну, игрушки там.
Данька шевельнулся, но уточнять не стал. Пусть, если они ничего не понимают. Недолго осталось. Скоро все увидят, какой он – Громовик. Кареглазый. Пусть тогда попробуют игрушкой назвать.
Охранник кивнул, но заговорил не сразу, а после дурацкой паузы – Данька распереживаться успел.
— Значит, следующим образом. Во-он двадцать третий склад — это, получается, виды на жительство, потом до конца аллеи и направо, как раз мимо двадцать седьмого, где, как их, девиз… даусвайс…
— Девайсами, я поняла, спасибо, — сказала мама и почти потащила Даньку за собой, хотя охранник еще объяснял.
Двадцать третий склад пришлось, стрекоча колесиками чемодана по плиткам дорожки, обходить по широкой дуге, чтобы не зацепить скомканную очередь. Откуда только люди взялись, удивился Данька. Видимо, давно стоят – и ведь тихо так, спокойно. И сердитая девица с экраном в кулаке была тихой и спокойной, а мать ее тем более.
У входа в двадцать седьмой тлел вялый скандал: длинный прыщавый парень пытался, визгливо вскрикивая, растоптать здоровенную картонную коробку, а невысокий похожий на него человечек пытался парня удержать, хватая за руки и бормоча. Два стриженых носатых охранника скучали чуть поодаль, не вмешиваясь.
Мама с Данькой шустро проскользнули мимо и чуть не врезались в огромного картонного Громовика. Он высился у входа в следующее задние. И очереди там не было. Вообще.
— Во везет, докажь, мам? – крикнул Данька и побежал.
На складе пахло карамелью и электричеством. Склад вообще был похож не на склад, а на тир в Луна-парке, по крайней мере, видимая часть: зал с высоким ярко освещенным прилавком, за прилавком – красивая девушка в космической одежде, за космической спиной – портреты Громовика, Макса-молнии, Озоны и менее интересных Даньке героев. Девушка даже поприветствовала Даньку салютом Орбиты, правда, когда вошла мама, опустила руки и невинно поздоровалась.
Мама замешкалась – сперва пристраивала чемодан к стенке, потом не могла разобраться с бумажками, и в итоге протянула не ту. Девушка бумажку тут же со вздохом вернула, а вторую взяла не сразу.
— Зеленых Громовиков нет, только синие и карие, — предупредила она.
Данька выпалил, уже не пытаясь сдержать сияния:
— Мне кареглазого!
И украдкой показал ответный салют Орбиты. Девушка посмотрела на маму и сказала:
— А если…
— Несите уже, девушка, — устало сказала мама. – Сейчас, Нюшка. Потерпи.
И Данька дотерпел. Девушка вынесла здоровенную цветную коробку – и в ней был Громовик. Наверняка кареглазый. Со всей оснасткой, включая челночный ранец с чехлом и резервную подзарядку.
— Проверять будете? – спросила девушка без улыбки.
Данька заметался. Он хотел довезти Громовика домой в целой упаковке, которая сама по себе была круче всех магазинов города – но и проверить, а главное, активировать Громовика хотел сразу. И приписать себя к Громовику как Макса-молнию. Только после этого Громовик станет его, Данькиным.
— Мам! — сказал он отчаянно.
— Проверка изделий данной категории предусматривает их активацию, — сказала девушка без интонаций.
Данька нетерпеливо кивнул и не стал слушать дальше – тем более, что дальше были непонятные слова про выполнение Службой оферты в полном объеме и безусловном вступлении в силу обязательств, взятых на себя второй стороной.
— Мам, — жалобно повторил Данька.
— Нюшка, тебе нравится? — спросила мама, гладя Даньку по рукам, от плеча к локтю. Глаза ее бегали по всему Данькиному лицу, будто муравья ловили.
— Ты что, мам, вообще круть, — сказал Данька.
— Нюш, ты помнишь?.. – спросила мама.
— Помню, помню, мам, — сказал Данька, нетерпеливо переминаясь. – Ну можно, а?
— Проверяйте, — сказала мама девушке.
Девушка принялась расхлестывать ремни на коробке – быстро и ловко, явно так, чтобы потом можно было застегнуть обратно. А мама чуть присела и обняла Даньку, вдавившись твердым лбом ему в висок. Неудобно, немножко больно, горячо и мокро на щеке, ну и вообще – он маленький, что ли. Но Данька не стал возмущаться. Мама ведь сделала что обещала, и вообще, женские слабости нужно уважать.
Данька снисходительно приобнял маму за плечи. Мама горячо заговорила:
— Нюшка, первое время баба Настя присмотрит, она и встретит, а потом, ну как договорились, ты не грусти только, все хорошо, это недолго, я постараюсь, как…
— Мам, ну что ты, — сказал Данька. – Конечно, хорошо будет. У меня же теперь Громовик есть.
За спиной кашлянули. Данька бегло оглянулся. Рядом стояли два охранника, конечно, носатых и стриженых. Один из них спросил маму о чем-то, она сказала: «Да-да, секундочку» — и снова обняла Даньку, шепча женские глупости про любовь и прочее. Громовик вылез из коробки, сел, встал и сложился втрое — Данька завороженно подглядывал поверх маминого локтя.
За спиной сказали:
— Женщина, время.
— Да-да, — повторила мама и стиснула Даньку почти до боли.
— Нюшка, ты только не бойся.
— Да я и не боюсь, — сказал Данька. – Пока, мам.
И почти уже не отрывал взгляда от Громовика. Только на две секунды оторвал – вспомнил все-таки, как в школе учили. Повернулся, улыбнулся и сказал:
— Спасибо, мам.
Мама улыбнулась, вытерла длиннющие ресницы и вышла вместе с охранником.
А Данька, не обращая внимания на второго охранника, который повезет его обратно, как победителя, повернулся к коробке.
Кареглазый, подумал он и увидел он. Громовик развернулся к Даньке и раскрыл глаза. Они были карими и блестящими.